Ангел Смерти

      «Я — Смерть. Я — Ужас. Я — Разрушение…» — вяло думаю я, отмокая в гигантском водоёме с горячими источниками, специально выстроенным для меня трудолюбивыми и вездесущими местными жителями. Красиво расписанная фресками в весьма необычном стиле и богато украшенная просторная пещера, ставшая мне баней и легко вмещающая в себя семь тонн моего чёрного гибкого тела, чья кожа, предназначенная легко выдерживать и яд и меч и магию, мирно отпаривалась уже полтора часа, а ненамокающее, сравнительно небольшое относительно тела, вороное оперение — спокойно лежало на водной поверхности.       Маленькие по сравнению со мной обитатели этого мира напоминали больших сурикат с сине-зелёной короткой шерстью, с большими выразительными глазами, передвигались на двух сильных ножках и весьма лихо управлялись двумя парами ловких ручек. Их отношение ко мне было очень странной помесью… Говорить они не умели, но были очень могучими эмпатами. Язык чувств заменял им голос.       — Они относились ко мне как к дикому, смертоносному, но обаятельному зверю. Когда в пламени и разрушении портала Смерти я явился в их цветущий мир дабы уничтожать, они были восхищены мной, и хоть гибель многих товарищей и причиняла им боль — он не позволили затмить ею свои чувства. Моё появление распугало всех зверей в округе, сами аборигены были вёртки и быстры. А я был очень голоден и слаб после перехода. Несмотря на мою явную агрессию… они принесли мне мяса и фруктов. Это было неожиданно. Меня учили что будет ужас, паника, что всё мне придётся забирать самому… И я поддался искушению посмотреть, что же будет дальше. Своему любопытству. За что и расплачиваюсь до сих пор.       — Они относились ко мне, как к огромному домашнему питомцу. Это было унизительно — Ангелам Смерти не пристало болеть, но меня свалила какая-то местная болезнь. Я был слаб, хоть и не менее смертоносен, ибо разум мой был чист, а магический арсенал никто не отнимал, и постоянно мучался животом. А моя сила не умела исцелять. Возможно не стоило есть сразу так много местных блюд. Они нянчились со мной, пытались лечить и ухаживали. В гневе за своё бессилие я убил еще нескольких из них, причиняя им острую боль этим. Но они не покинули меня и продолжали терпеливо ухаживать. И когда я наконец вышел наружу, я с изумлением обнаружил, что этот народец выстроил для меня целый дворец из местных деревьев, чтобы меня не продувало ветрами и сыростью, коих в этом мирке было вдосталь. И тут впервые мне стало стыдно за свой гнев.       — Они относились ко мне как к древнему капризному божеству. Однажды я почувствовал тревогу всех окружающих меня и вылез из импровизированного жилища. Все вокруг спешно снимались с места, унося в первую очередь детей. Причина оказалась в нашествии легионов крупных, с большую собаку, насекомых, напоминающих жуков-носорогов. Там где протекала бесконечная река этих закованных в хитин маленьких воинов, уже не оставалось ничего и всё что могло убраться подальше — делало это изо всех сил. Я не знаю сколько было всего их, мигрирующих по своим законам, но те миллионы что проходили тут, превратили бы долину в огромный пустырь, сравняв все постройки с землёй. И я наслал на них простейшее из своего богатого арсенала. Я просто напугал их. Сила моя велика и эти создания, вероятно, впервые за всю историю этого мира в ужасе бежали прочь от долины. Скорее всего они и впредь мигрировали когда приходило время, но во всяком случае в окрестностях моего нового дома я более не видел никого из них.       И они обнимали меня тогда. Целыми десятками — с ног до головы. Каждый из них был теплым и едва заметно и беззвучно вибрировал. Я чувствовал себя очень глупо, но потревожить благодарных малышей желания в себе не находил. Это продолжалось довольно долго, но почувствовав первый признак моей усталости эти ребята в зелёных шубках сами отхлынули от меня, давая свободу.       Колония после отбитого нашествия стала самым сильным поселением в округе. В цветущую, посреди безжалостно вытоптанных джунглей, долину стекались беженцы, пополняя местное население, которое радостно приветствовало всех, находя каждому и кров и занятие. Заглядывали и разведчики краснокожих существ, похожих на китайских болванчиков. Подозреваю, что они были не настолько приветливы, как мои малыши, но один раз увидев меня ни один из них назад уже не возвращался.       Я стал исследовать окружающий мир, тогда как меня послали его уничтожать и сеять страх, что питал бы мою родину. Мирный народец вел первобытную жизнь не зная металлов и огня, стойко встречая капризы этого мира, и ловко прячась от набегов краснокожих ребят. Планета была покрыта джунглями вперемешку с пустынями, откуда приходили последние. Морей почти не было, но обилия таких широких и глубоких рек как тут, видеть мне ещё не доводилось. Я научил малышей разбираться в рудах и плавить металлы, делать из них инструмент. Обучал их черпать мою собственную силу и обрушивать могущественные заклинания, полагая что они прогонят пустынников раз и навсегда. Но эти чудаки продолжали прятаться в своих схронах, что вызывало у меня приступы жуткого смеха. Один посвящённый, который знал как превратить в лужу всех проходящих внизу одним жестом — терпеливо ждал в хитроумном укрытии в десяти метрах над ними, гладя собственных подруг (малыши жили всегда в комбинации «самец и две самочки») когда те спокойно кормили детёнышей, ожидая когда незванные гости уйдут. Мародёры бежали наутёк только заслышав мой хохот. Желания преследовать их я в себе не находил — это всегда было слишком забавно.       Огненной стихией, чьё предназначение — испепелять целые города, они освещали свои жилища, грели воду и дома. Убийственной плазмой — плавили металл и позже — древесную смолу, получая что-то среднее между пластиком и резиной. Даже Чуму Эфилоциуса они приспособили для уничтожения сорняков на грядках. Я не уставал поражаться этим ребятам, но и делиться своей силой с ними не переставал, желая видеть что же они ещё учудят.       Их очень огорчала эта невозможность лечить и строить моей силой, но они упорно, через многочисленные ошибки и жертвы пытались находить мирное применение боевым заклинаниям, которые на моей родине никому не пришло бы в голову применять не по назначению, даже обожравшись лернейскими гладкими сморчками.       Тут я впервые со времени своего сотворения задумался об этой однобокости моего могущества. И хоть меня создали нести смерть и страх живущим, но также учили что для меня и моих собратьев не существует никаких непреодолимых преград.       Я стал искать… и столкнулся с тем, что это невозможно. Множество жизней угасло в моих попытках, счёт перевалил за вторую сотню — но всегда, всегда находились добровольцы идущие на верную, и в основном — очень мучительную — смерть. Я похудел, был зол и растерян. На себя, на них. На своего создателя, которого мы звали Смертью.       Тогда я бросил опыты и стал из глубин памяти вызывать теорию, занося свои мысли на стены уже каменного дворца, выстроенного мне окрепшим народом, выжигая глифы моего тёмного мира раскалённым лучом. К своей удаче я всегда был любознательным Ангелом и теория хаоса осталась в этой тупой чёрной голове более-менее в годном виде. Тогда, вспоминая заученные тезисы и формулы я пришёл к мысли использовать ту часть магии смерти, что специализировалась на разрушении именно биологических созданий, ту самую, что преподавал Эфилоциус, желчный и язвительный демон, древний как и сама моя родина. На тот момент мы находили старика излишне говорливым и педантичным. Нам было достаточно формул уничтожения безо всякой теории. Теперь же я стенал и бился головой о камень храмовой стены, пытаясь вспомнить малейшие подробности, которые рассказывал о жизни и её тайнах увлекающийся и говорливый учитель. Эфилоциуса не любили все включая Смерть — моего патрона, но даже последний почему-то не смел бросать древнему старику вызов.       Я страшно кричал в ярости от своего невежества, распугивая всю живность в долине. Но не пугая — по прежнему не пугая! — никого из местных. Те приходили, и всегда находили способ утешить и даже, о, ирония! — подбодрить меня. Однажды после очередной неудачи, когда единственная мысль в голове была — запустить дезинтегратор и вычистить тут всё во имя Хаоса Изначального — пришла целая делегация малышей, притащив обработанную кожу омфуши, местной травоядной живности, которую приручили мои чудо-маги, использовав заклинания Контроля, как всегда не по назначению. Они развернули её, вызвав у меня жуткий хохот. На ней несколько гротескно, но был изображён я сам, спящий в своей мягкой, заботливо выстланной нише во дворце. На сём произведении искусства моё оперение было синим. Удивлённо я вытянул крыло. Перья действительно стали тёмно-синими, потеряв свой вороной цвет. Видимо действовало то изобилие меди, что было в пище этого мира…       Я взял в лапу ближайшего аборигена. Тот вздрогнул, но доверчиво обхватил когтистые пальцы. Машинально лизнув смеющегося парня в голову я застыл, поражённый новой мыслью. Чума в частном случае может быть очень избирательным заклинанием, поскольку на поле боя возможны союзники… значит можно настроить её как антибиотик просто на микроуровне. Это… возможно! Я вернул малыша на землю, ухватил шкуру и стал делать лихорадочные наброски прямо на картине, к некоторому расстройству этих деятелей искусства. Но чувствуя, что я на пороге важного открытия, меня лишь подбадривали и поддерживали, забыв про испорченный лазерными каракулями шедевр…       И когда я наконец смог за десять чёртовых минут снять чёртову пневмонию у заболевшей недавно родившей самочки (у местных здорово падал иммунитет сразу после родов) сильно перекорёженной магической конструкцией, выжравшей у меня сил, как полёт от дома до этого чёртова мира — я выл! Я, чёрт побери, счастливо выл во всё горло. Путь до первого исцеления пролегал по девятистам с чем-то умерщвлённых добровольцев… И я уронил слезу. Видимо — первую в этом мире, поскольку местный народ никогда не плакал. Они смеялись, радовались, чувствовали печаль и боль, но никогда не плакали. Почему-то эти двадцать миллилитров влаги произвели очень странное впечатление на моих опекаемых. Они все как один поклонились мне, встав на колени. Я, видимо, никогда не постигну того, что творится в этих сине-зеленых круглоухих головках…       Так я стал старше. Посвящённые, используя первые грубые конструкции, лечили соплеменников не только истощая себя, но даже меня. После пары инцидентов, когда я засыпал на две недели, количество исцелений строго ограничили. Целая гильдия адептов занималась совершенствованием данных им знаний и на удивление они смогли сильно продвинуться в этом, постепенно предлагая всё более короткие и элегантные формулы использования моих сил. В свою очередь Сила стала возвращаться ко мне через чистую благодарность самых разных существ, которым помогли посвящённые во всём мире. Этот дивный народ умудрялся завоёвывать сердца даже самых диких и необузданных созданий и племён. У расы, что за два века собралась вокруг меня, не было врагов, они не вели ни одной войны за всю свою историю, а у тех кто хотел бы её вести — хватало ума не злить меня. Не знаю кто я был для них — питомцем? богом? другом? Эти зелёношкурые эмпаты всегда выдавали сложный коктейль чувств. И они читали мои желания как открытую книгу. Я был всегда окружён теплом и заботой, мне построили сложнейшую и огромную баню, заметив что я люблю париться. Эта мелкота даже умудрялась своими силами удовлетворять мою естественную потребность в противоположном поле, проявляя в этом, как обычно, невероятное хитроумие и делала это бесконечно тактично. Весь дворец был исписан картинами, на которых изображались последние достижения теперь уже их — бесспорно — цивилизации.       Посвящённых стало столько, что моих сил никогда бы не хватило на все чудеса что они творили по всему миру. Но могучая река благодарности и… любви?.. постоянно восполняла их. Я не знаю кем я стал. Я — Ужас, я — Смерть! — почему же вы, маленькие ласковые пройдохи — так и не боитесь меня? Но так же я знал, что жемчужина этого мира вместо того чтобы быть разбитой сияет всё ярче. С момента моего пребывания суммарное население планеты выросло в пятнадцать раз. Я учил их летать, они умели изменять лик своей земли, создавая из пустынь — болота, из бесплодных скал — поднимать джунгли. И я знал что Смерть придёт дабы «исправить» всё что я тут наделал. И придёт сам, поскольку я был именно его протеже. Мне не приходилось заботиться о выживании, я жил в комфорте и сытости — и у меня было достаточно времени чтобы тщательно подготовиться к приходу этого ожидаемого, хоть и незваного гостя.       И он пришёл. Я встал перед ним сразу, у заранее обнаруженной Посвящёнными точки входа. Он всё понял, глядя на меня — в зелёной от постоянного отпаривания в местных минеральных источниках шкуре и тёмно-синем роскошном оперении, что было почти в два раза больше его собственного — вороного. Слова были не нужны и он сходу обрушил на меня смертельную и изощрённую вязь, вкладывая в неё максимум ярости и страсти. На что я стоял безмятежно, подобно народу, что я так долго опекал, с поднятой вверх лапой, в отрицании всех смертоносных эффектов своего бывшего патрона. Сложнейшие и убийственные формулы, о большей части которых я даже не слышал, увязали как в болоте в могучем эфире жизненных сил этого любовно выпестованного мира. Смерть упрямо вязал заклинание за заклинанием, не пытаясь напасть физически — я был явно сильнее его в этом плане — и не желая признавать своё бессилие. Наконец я собрал в лапе достаточно его чувств — дабы вернуть ему их. И он сгорел изнутри, захваченный собственной жаждой смерти, с наслаждением пожирая самого себя, как единственное, что могло уничтожить в этом мире его тёмное искусство. И лишь чёрная шкура, которую не брала ни магия, ни меч, ни яд, бесформенной кучей упала на землю…       Я — страх… я — смерть… но за множество сменившихся поколений вы — Народ — так и не увидели во мне этого, сделав из меня то, что вы видели сердцем.