Изнутри

      Я иду по темному коридору и отшатываюсь от очередной двери, которую сносит нечеловеческими ударами кто-то изнутри.       Я прохожу мимо, не пытаясь даже оборачиваться. Это не мое дело, не хочу об этом даже думать. Я направляюсь к комнате номер тридцать девять.       Виктор Андреевич уже привык: сиротливо жмется у дверного порога, сжимая в руках записку жены.       — Катенька, — он встревожен, расстроен. — Катенька, а когда жена моя будет?       — Скоро, Виктор Андреевич. Просила передать, что любит вас очень. Как вы?       Он, кажется, меня не слышит, а все мнет в руках исписанный клочок бумаги. Его пальцы посинели от ручки, и когда он касается морщинистого лба, на нем остаются чернильные едва заметные пятна.       По щекам его текут горькие слезы, и это последнее, что я вижу, перед тем как уйти. Долгий надрывный стон гонит меня вперед.       Глухой стук каблуков по кроваво-красному ковролину раздается сразу после резкого дверного хлопка, оглушающего меня на долю секунды.       Потухшие глаза, худое вытянутое лицо, в беспорядке разметавшиеся волосы. Неужели я стану такой? Или уже стала.       Я никогда не слышала ее голоса. Возможно, он такой же тонкий и подрагивающий, как и она сама.       Глухие рыдания в подушку, почти не поглощающую звуки, и скрежет ногтей по стене. Она ведь была совершенно спокойна когда-то.       Воспаленные глаза навыкате с тревогой следят за каждым моим движением. Она, как и обычно, скрестила ноги и обвила колени руками, а спиной прижалась к холодной серой стене.       — Как ты?       Она не отвечает, а я и не жду от нее ответа. Молча высыпаю на ладонь таблетки, количество которых увеличивается буквально с каждой неделей.       А длинный коридор, навевающий мрачные воспоминания и уныние, все не кончается. Где-то в конце нерешительно мигает мутная старая лампа. Она почти не освещает помещение, только дает призрачную дымку.       Подталкиваю бренчащую тележку к очередной двери. Та крепче других, всегда заперта на ключ.       В этой комнате нет окон. Но так было не всегда: всего несколько месяцев назад их замуровали.       Житель этого места неспокоен. Его глаза бегают из стороны в сторону, мозолистые ладони каждую минуту вытирают проступившие на лбу капли пота.       — Он тут? — его голос надтреснут и прокурен. — Он тут?!       Я не удивлена, это повторяется из раза в раз.       Зеркал в комнате нет.       Моя последняя комната пугает. Пугает всех. Если бы была возможность, я бы уже давно отказалась от нее, пусть бы мне это стоило еще четырьмя комнатами. Это страшно.       Он сидит. Сжавшись. И машет руками перед собой, словно отгоняя кого-то. Звериные рыки разрывают, кажется, он захлебывается воздухом. Задыхается. Я должна что-то сделать, мне привычно. Но я теряюсь. Страх, наверно, рушит нервные клетки, хотя мне ни разу об этом не говорили. Я хочу помочь, но…       Едва касаюсь пальцами тревожной кнопки, как уже, где-то там, в глубине всего этого лабиринта, раздается пугающий четкий сигнал. С ним все будет хорошо.       А под окнами больных цветет яблоня.