My Deadly Sins: Origin

Это утро нельзя назвать особенным. Оно такое же одинаковое, как и все другие за эти месяцы лечения дни. Мои веки медленно опускаются, и меня тянет в сон. Это нормально, в меня уже столько вкололи лекарств, что иной раз я не могла почувствовать какую-нибудь часть своего изуродованного тела. В первый раз за несколько месяцев на мне нет смирительной рубашки. Я сижу в инвалидном кресле - наверное, сняли за хорошее поведение - слушаю пение птиц и смотрю, как играют на спортивной площадке несколько молодых ребят. Я не знаю их имён – они тут совсем недавно. Эти энергичные движения всегда будут напоминать тебя, моя дорогая. Ты всегда была подвижна. Даже у этих психов есть жизнь. Но не у меня. За все это время, что я провела здесь, мне не сообщили о тебе никакой информации. У меня трясутся руки, стоит мне вспомнить твой образ. Это были два самых лучших дня в моей жизни. Шрам от пули, которую вытащили из моей ноги, также напоминает о тебе. Это была невыносимая боль. Только ты могла мне ее причинить. Месть за то, что я делала с тобой в течение двух дней. Одно светлое воспоминание. Остальное – тьма, беспросветная тьма, которая поглотила меня целиком. Меня считают одной из самых опасных психов в этой психиатрической лечебнице, поэтому держат в очень охраняемом корпусе. Там очень сыро из-за частых дождей. Я сижу в самой последней камере, напротив какого-то маньяка, зарезавшего с особой жестокостью собственную семью. Мы много с ним беседуем. Неоднократно складывалось впечатление, что знакомы мы с ним уже много лет, с рождения. У него длинные ногти, как у Графа Дракулы, которыми он царапает себя, а иной раз, рвал кожу, изображая некий узор, похожий на сердце. Он делал это специально для меня и мне это нравилось. Когда кровь стекала с его светлой кожи, я облизывала губы, и вспоминала, как кусала тебе шею. Символ сердца мне казался намного лучше, чем некрасивый след от человеческого укуса, но я не задумывалась об этом раньше. Его звали Феликс. Мать его немка по происхождению. После ее смерти он начал сходить с ума. Меня поразила его сумасшедшая любовь к женщине, которая подарила ему жизнь. Жена не разделяла подобной любви и однажды посмела высказать своё мнение. Это стоило ей жизни, также стоило жизни их детей. Я его не осуждаю. Не хочу осуждать. Мне не нужны лишние проблемы. Постепенно он помогал мне забыть тебя. Скорее, не забыть, а отвлечься. Я слишком замкнулась в себе. Меня часто навещал отец. Он старался не затрагивать тему моего пребывания здесь. Рассказывал, как он разъезжает по разным городам, в поисках нового дома – он хочет уехать отсюда, забрав меня с собой. Он до сих пор надеется, что меня выпустят, благодаря его крупной взятке. Как он стремится забрать меня отсюда. Только он живет не настоящим, а прошлым. Здесь у меня пожизненный срок. Мы мило беседуем, словно у себя дома, нас никто не окружает, стены не давят. Он всячески уходит от темы, касающейся тебя. Может, он не хочет говорить правду, зная мои нервные срывы. Не хочет лишний раз беспокоить меня. Возможно, ты ходишь к психологу, чтобы он помог тебе избавиться от душевной травмы. Я бы могла думать именно так, если бы мне сообщили, что ты жива. Я не знала правды. От меня ее тщательно скрывали. Почему? Ты действительно мертва и просто не хотят ломать жизнь, ведь информация о твоей смерти повлияет на меня не лучшим образом. Любые вопросы, касающиеся этой темы, игнорировались. - Ну что, Александра, пойдем? – из-за спины слышится голос молодого парня. - Да, пожалуй, - говорю я, понимая, что вскоре вновь окажусь в темной камере. Он медленно катил инвалидное кресло по белым коридорам. Ненавижу этот цвет. Мимо нас проходят пациенты в смирительных рубашках, которых держат санитары. Я смотрю на них надменным взглядом, показывая, какие они ничтожества, но тут же вспоминаю, что я одна из них. Вновь я плохо управляю собственным телом. Санитары пользуются этим. Для них лучше, когда один из опасных психов этой лечебнице лежит в своей палате, как овощ - у него нет истерики, и он не бьется головой о стены собственной камеры, чтобы избавиться от всех проблем, полученных в этой жизни. Были летальные исходы. Трупы предпочитали кремировать – местное кладбище не имело столько просторов, чтобы уместить всех погибших. Меня ведут в третий корпус. Тут темно и мне немного не по себе. Теперь я понимаю, что ты чувствовала. В темноте эхом раздается смех Феликса, и я мысленно вздрагиваю от угнетающей обстановки. За эти месяцы я должна была привыкнуть к его смеху, к этой темноте, но я до сих пор не могу ужиться в этом кошмаре, который окружает меня. Мигает одна единственная лампочка, освещая мне путь в последнюю камеру. Феликс смотрел в наши спины, когда парень открывал дверь и запускал меня внутрь. Я ощущала этот испепеляющий взгляд маньяка и не могла не повернуться. Мы, молча, смотрели друг на друга и даже, когда я села, он, молча, продолжал смотреть на меня. Это было необъяснимое чувство, когда считаешь свою камеру, закрытую ключом, лишь малой преградой для убийцы. Словно он сейчас встанет, одним движением откроет дверь и всё – ты в его руках, беспомощный, беззащитный. Но вряд ли я смогу признаться себе, что боюсь его. Скорее, просто остерегаюсь его манеры молчать и наблюдать за моими действиями. Не люблю, когда на меня кто-то смотрит. Исключение я всегда делала только для тебя, а не для какого-то маньяка. - Как там, на свободе? – с улыбкой на устах спросил он. - Считаешь наш двор – свободой? – интересуюсь я, пристально смотря ему в лицо. – Это лишь небольшой глоток воздуха, который ничем не отличается от этого. - Там солнце, - спокойно говорит он, устремив свой взор на маленькое окно у потолка. – Воздух более чистый, чем в этой темной дыре. Крики радующихся ребят, играющих в игры. - Вел бы себя более сдержанно с санитаром, тебя бы не оставили тут на несколько дней. - Они мне противны. Вечно указывают на то, что надо, а что нет. - Ты как маленький ребенок, - сказала я и села на пол, около решетки, облокотившись спиной о стенку. – Может, вечером тебя отправят на прогулку. - Да, только я не смогу сыграть с ребятами. Он любил играть. Играл со всем, что было у него в руках – еда, мусор, небольшие куски кирпича, отвалившиеся еще давно от стены. Его лицо всегда сосредоточено, глаза бегают, как у больного. О чем это я? Он и есть больной, как я, как другие, находящиеся здесь. Его глаза бегали всегда. Наверное, меня одну совершенно не интересует это. - Переживешь. Возможно, со стороны это была дерзость по отношению к нему, но Феликс вел себя так, словно ничего от меня больше не услышал. По его ровному сопению я поняла, что мужчина уснул. Он задремал в сидячем положении, облокотившись спиной к холодной стене. От этого вида по коже прошлись мурашки. Возможно, мне тоже стоит вздремнуть. Где-то вдалеке слышалось вошканье нескольких пациентов. - Ты до сих пор не можешь восстановить полную картину того дня? – вдруг спросил он и я дернулась от неожиданности. - Нет. Не могу. Почему ты спрашиваешь? – за всё времяпрепровождения и знакомства с Феликсом, он постоянно спрашивал меня о том самом дне, когда я хотела тебя остановить. - Мне интересны подробности, - усмехнулся он, наверное, вспоминая мои рассказы о том, как я предпочитала играть с тобой в подвале и моей комнате. Он был в восторге от таких игр. - Мне они тоже интересны, - пробубнила я и легла на кровать. Я смутно помню тот день, когда выбежала за тобой на улицу. Как говорит Феликс – интересны подробности. К сожалению, я не могу вспомнить мелочи той ночи, что мне непростительно. В мелочах я вижу интерес. У меня сильно кровоточила нога, когда я выбежала на улицу. Я целилась в твою спину. Может, попала именно в неё или в какую-то другую часть тела, иначе ты бы не упала на грязную землю. Я хотела лишь припугнуть тебя. Думала, что шум выстрела остановит тебя, но я переборщила. На глазах наворачивались слезы, когда я видела, что ты не подаешь признаков жизни. Медленно, прихрамывая, я приближалась к твоему телу, но на полпути, на меня кто-то набросился. Кто-то очень смелый и сильный, раз не побоялся наброситься на психа, с пистолетом в окровавленной руке. Этот кто-то был больше меня, но отобрать пистолет отца ему помог кто-то еще. Оба мужчины крепко держали меня, а я и не думала сопротивляться. Мой взор был устремлен в твою сторону. В сторону обнаженного неподвижного тела. Соседи вызвали полицию и скорую. Я видела на твоём теле новые кровавые разводы. Всё-таки я попала. Пожилая женщина, подошедшая к тебе с молодыми людьми, укрыла тебя плащом. Я хотела выкрикнуть твоё имя, но один их мужчин прижал мою голову к земле. Мне не стоило двигаться, но я сделала это. Они не понимали, что я хотела бежать к ней, попытаться ее спасти. Моя вина, мои грехи. Я плакала. Плакала и кричала во всё горло, пока врачи несли меня в машину скорой помощи. Ты отдалялась от меня. Нет, не покидай меня. Ты не можешь этого сделать. Я же не смогу жить без тебя. Я хотела вырваться и бежать. Бежать к твоему телу, но меня насильно удерживают и тащат в машину. Я забыла о кровоточащей ране на ноге. В последний раз, взглянув в сторону толпы, окружившую твоё тело и врачей, которые пытались тебя спасти, меня запихнули в машину. Этот был последний день, когда я видела тебя. Мне перевязали рану и что-то вкололи, после чего меня стало клонить в сон. В тот момент мне было сложно описать своё состояние. Я слышала только звук сирены, а после машина остановилась, и меня вновь потащили. Ноги меня не слушались и, кажется, я перестала чувствовать раненную ногу. Они волочились где-то сзади. Для кого-то это может показаться весьма конкретной картиной и больше никаких мелочей не надо, но для меня – неполная картина, в которой я могла что-то опустить, что забыть, а что-то придумать. Я даже не помню, смотрела ли я в окно, когда твоё тело грузили в машину. Куда вообще она поехала? Кто схватил меня? На эти вопросы я уже не хотела знать ответы – от меня их скрывали. Скрывали все, что можно было скрыть. Твой образ навсегда останется в моей голове. Образ молодой девушки, мило улыбающийся, когда идет мне навстречу. Голубые глаза, светлые волосы и ямочки на щеках. Сколько бы лет не прошло, этот образ будет в моей голове. Мне обидно, что я многое не учла. Но какое теперь это имеет значение? Второго шанса на эту игру у меня больше нет и нет тебя. Моя первая и единственная любовь погибла от моих же рук. Всё бы могло быть иначе, но ты слишком рано захотела свободы. Ты бежала так быстро, словно от собственной смерти, которая пришла забрать твою душу. Я бы не смогла тебя убить. Тогда почему нажала на курок? Желание остановить и подчинить? Возможно. А может это была вовсе не я, а другой человек, тот самый маньяк-извращенец, который живет во мне с самого рождения? Но я любила тебя. А что теперь? Теперь я могу жить лишь воспоминаниями той жизни, которую я сама же превратила в ад. Хотя нет. Навряд ли мою прошлую жизнь можно было назвать как-то по-другому. Этот был такой же ад, но мои руки были развязаны. В будущем, скорее всего, они снова будут свободны, как и я. Отец увезет меня отсюда в другой город, в котором обо мне ничего не знают: ни о моих планах, ни о моих психических расстройствах, ни о моей жертве, о которой я ничего не знаю. Я не могла уснуть. Не удивительно, днём я никогда не могла заснуть. Я плохо себя чувствую. Примерно также я себя чувствовала, когда ты была в моём плену. Очередной стресс? Истерика? Нет, я просто устала. Устала от всего этого дурдома, что творится вокруг. Я никогда не думала о суициде, но в какой-то момент это может быть самым верным решением для тех, кто потерял надежду и не видит больше никаких выходов из данной ситуации. С одной стороны, я не могу надеяться на отца. Это не правильно. Это единственный раз, когда я задумалась о самоубийстве, посчитав это как один из выходов, которое предлагает ситуация. Это удел слабых? Скорее всего, так и есть, но это выход и спасение от проблем. Всё-таки я немного вздремнула. Не знаю, сколько по времени, но Феликса в камере напротив не было. Значит, уже вечер. Прелестно. Я проспала обед. Что ж, в животе не урчит, потерплю до ужина. Как это ни странно, но мне не хватает Феликса и его странных, необдуманных выходок. Его нет уже с полчаса, как я проснулась, а мне уже скучно. Смотреть в пустую камеру напротив – нет ничего ужаснее; осознавать то, что один даже в этом дурдоме. Кто-то из пациентов зашевелился. Уже не так одиноко, но здесь я разговариваю только с Феликсом. - На прогулку! – послышался голос одного из санитаров. Прогулка? Почему тогда Феликс ушел раньше? Я встала около решетки, и вскоре ко мне подошел санитар – мужчина средних лет. Он открыл решетку, и я вышла вперед, посмотрела на остальных, которые как солдаты в роте стояли неподвижно. Для каждого пациента предназначался один санитар, но я, как особый случай, имела двух, которые уже вели меня во двор. Мы должны были пройти по белому коридору и свернуть направо. Мы шли самые последние, и когда я хотела уже завернуть в сторону, санитары одернули меня и повели дальше, в самый конец коридора. Насколько знаю, там была еще одна комната встреч, но я в ней никогда не была. - Эй, парни, кажется, нам надо было свернуть, - с ноткой тревоги говорю я, поворачивая головой то влево, то вправо. - Когда кажется, креститься надо, - произнес молодой санитар и усмехнулся, продолжая вместе с пожилым санитаром тащить меня в комнату встреч. Упираться не было желания. За любые агрессивные действия надевали смирительную рубашку и кололи успокоительное. Дверь открылась. Это была очередная темная комната. Пожилой человек перестал меня держать и направился куда-то вперед. Мои глаза еще не могли так хорошо видеть в темноте. Молодой парень держал меня крепко, словно остерегался, что я вырвусь и побегу прочь, но я стояла неподвижно, как статуя, но до тех пор, пока на глаза мне не попался второй санитар. В его руках была смирительная рубашка. Я приоткрыла рот, не веря тому, что смирительную рубашку оденут именно на меня. - За что? Я ведь веду себя спокойно! – повысила я голос и начала отпираться. Мне не было смысла бежать, я и не хотела бежать, а еще сильнее не хотела, чтобы на меня одели смирительную рубашку. Мои руки и так связаны. - Успокойся, Аксёнова. Это для твоего же блага, - спокойно произнес санитар, с рубашкой в руках. - Объясните, что происходит! – выкрикнула я, упав на пятую точку, и начала пинаться, – Вы не можете на меня ее одеть просто так. Не было причины! Слышите? – страх овладел мной, и я просто пинала ногами куда-то в темноту. - Будешь себя плохо вести, - произнес второй санитар, схватившийся за мою одежду. – Дадим двойную дозу успокоительного. Оно тебе надо? – он увидел моё лицо, на котором читался страх и паника. – Я тоже так думаю. Успокойся. Они надевали на меня смирительную рубашку в течение нескольких минут. Они бы могли вколоть дозу успокоительно всего лишь за мои крики, вызванные их действиями, но парни решили, что с меня и смирительной рубашки хватит. Они знали, что без движения я ничто. Я ничего не могу сделать. - Что происходит? – тихо спрашиваю я, когда они тащат меня в середину комнаты. - Сиди на месте, Аксёнова, - произнес молодой санитар и включил свет в комнате. - Что, мать вашу, происходит!? – повысила я на них голос, уже не боясь получить успокоительного. - К тебе гости, Аксёнова. - Какие еще, к черту, гости? Отец приедет только во вторник, и он всегда приходил ко мне в камеру и вы не боялись оставлять его со мной наедине! – повышала на пожилого санитара голос, пока молодой парень приковывал меня цепями. - Это не твой отец. - До меня нет никому дела, кроме моего отца. - Как видишь, теперь появилось. Веди себя хорошо, если не хочешь наказания. Он замолчал и вышел из комнаты, встал около порога. Явно дожидался гостя. Кто бы это мог быть, если не мой отец? Уж чего я точно не ожидала, так это незнакомец, пожелавший увидится с таким психом, как я. Следом вышел и молодой санитар. Факт, что я остаюсь в комнате одна с незнакомцем, не радовал. Вскоре я услышала цоканье каблуков о дешевую плитку. Этот звук был мне не знаком. Совершенно чужие шаги. Шаги женщины. Я стояла на коленях посреди комнаты, когда камера открылась и мне навстречу прошла женщина, следом зашел один из санитаров. Он должен убедиться, что гостья будет в безопасности. Одна единственная лампа, луч которой освещал лишь меня, не помогла мне в плохо освещенной камере рассмотреть ее лицо, но благодаря свету из коридора я видела ярко голубые глаза и копну черных, как ночь, волос. Одета она была в черное пальто, черные сапоги и черные штаны. Сама смерть. Внутри улыбаюсь от такой мысли. Если бы смерть была настолько красива. Сказав: «если что, зовите», санитар вышел и закрыл за собой дверь. Я стояла неподвижно и, кажется, женщина улыбнулась моему выражению лица, которое явно показывало непонимание. В какой-то момент мне показалось, что я уже видела это лицо. Уголки ее тонких губ поднялись. - Кто вы? – нахмурив брови, спросила я грубым голосом, но незнакомка даже не дрогнула. - Кто я? – усмехнулась она, я а не смогла скрыть удивление – я знаю этот голос. – Неужели ты меня не узнаешь, Саша? – изящно она подходит ближе ко мне и мне сложнее видеть ее лицо. – Мне говорили, что ты немного… того, - она покрутила пальцем около виска. Сердце сжалось. Я не могла отвести взгляд от ее образа во тьме. Наверное, я сошла с ума или действительно вижу перед собой тебя? Ту самую Елену, блондинку, нежной натуры и души? - Лена? – с ноткой страха спрашиваю я, и ты нагнулась ко мне, улыбаешься, но это не твоя улыбка. Я не верю, что это ты. – Это ты? - Я рада, что за столько времени ты не забыла обо мне. Я не узнаю тебя. Не узнаю ту самую Лену, которой ты была всегда. Это не ты. Я не верю своим глазам, которые видят тебя. Не верю ушам, которые слышат твой голос. - Ты… - Да, Саш. Это я. Наверное, ты немного удивлена, что я так изменилась? – ты поправила копну черных волос и внимательно разглядываешь моё лицо. - Зачем ты здесь? – на самом деле я хотела спросить другое, но почему-то вырвалась эта фраза. - Разве ты не хочешь у меня узнать, что было? – отвечаешь вопросом на вопрос, и я понимаю, что ты читаешь мои мысли. - Да, я хочу знать. Я виновата перед тобой. Я погубила всю твою жизнь… - ты не дала мне закончить фразу своим звонким смехом, который поставил меня в тупик. - Испортила жизнь? Такое ничтожество, как ты, не может испортить мою жизнь. - Ты злишься на меня, я понимаю. По идее, ты имеешь полное право убить меня или же причинить такую же боль… - Ты сама себе ее причинила, - мягко говоришь ты, словно ничего не было. – Несмотря на твою рану, ты метко стреляешь, - ты усмехнулась, словно это я не стреляла в твою спину, а ты. – Ты попала в правую лопатку. Знаешь, это не такая уж серьезная травма, но вставать я и не думала. - Почему? - Мысль о моей смерти терзала тебя все эти месяцы, - твоя теплая ладонь касается моей щеки. – Я это знала. - То, что ты сотворила со мной, непростительно, но знаешь, мне даже понравилось быть твоей жертвой, – последнюю фразу ты произнесла шепотом, чуть ли не в мои губы. – Как бы странно это не звучало, конечно. - Неужели я тебя так изменила? – мне действительно это интересно, а вместо того, чтобы ответить на вопрос, ты касаешься влажным языком моих сухих губ. - Скорее всего. Как же ты намучилась, не так ли? - Я себе места не находила! – шипя произношу я, чтобы этого никто не услышал, кроме тебя. – От меня скрывали любую информацию, которая касалась тебя. - Значит, мои родители хорошо постарались. - Так это твоих рук дело? – банальный вопрос, который я задаю тебе. - Естественно. Я не могла не отомстить. Мне нравится мой новый образ, моё новое «я». И все благодаря тебе. Я должна сказать тебе спасибо за это. Это были последние слова, которые я слышала. Я не могла поверить, что слышу именно это. Может, на самом деле, ты сказала совсем другое, а я просто не так это поняла? Я бы хотела в это верить. Верить в то, что я погубила твою жизнь, и какая я тварь после этого, а ты заявляешься спустя столько месяцев в психиатрическую больницу, чтоб просто сказать мне спасибо? И кто теперь из нас псих? - Ты удивлена? - Ты и так знаешь ответ. Вновь эта ухмылка. Твоя новая ухмылка. Ты другая. Мне еще больнее осознавать, что ты стала такой же хладнокровной, как я, таким же чудовищем. Лучше бы ты умерла. Я не знаю, что тебе сказать, ведь тебя всё устраивает. Твоя месть свершилась, а теперь ты нежно целуешь меня, словно в первый раз. Когда-то давно я так же целовала тебя. С нежностью и любовью. Может, сейчас ты испытываешь тоже самое, или твоя месть продолжается и ты дразнишь меня? Питаешь пустыми надеждами? Твой язык проникает в мой рот, а я стою, как вкопанная. Не могу ответить, хоть это и ты, твой язык, твои губы, твоё лицо, твой голос, твои глаза. Какая бы внешность у тебя не была, глаза и голос выдают твою сущность. И всё же это ты. Подумаешь, перекрасила волосы в черный цвет, стала хладнокровной, как я сама, но всё же это новая ты. Я отвечаю на поцелуй, но вскоре ты его заканчиваешь и не даешь мне насладиться им вдоволь. Ты пользуешься тем, что я прикована цепями, на мне смирительная рубашка, и я не могу к тебе прикасаться, не могу чувствовать тепло твоего идеального тела. Я только начала отходить от мысли, что ты больше не появишься в моей жизни. - Теперь мы поменялись местами, - усмехаешься ты, намекая на моё положение. Ты могла делать со мной всё, что тебе вздумается и тебе ничего за это не будет. Ты имеешь на это полное право. Тебя знают в этом городе так же хорошо, как и знают меня, но теперь я – твоя жертва. Прикована, как когда-то была прикована ты, неподвижна, как когда-то была неподвижна ты. Теперь твоя очередь трогать моё тело, исследовать его. Твоя рука спускается к моей промежности, и ты слегка ласкаешь меня через слои ткани. Ты чувствуешь моё тепло. Ты дразнишь меня, возбуждаешь, но не даришь мне поцелуй. Я дарила их тебе куда больше. - Неужели ты пришла сюда только для того, чтобы сказать мне спасибо? – настороженно спрашиваю я, чувствуя подвох. - Конечно, нет. У меня есть для тебя еще одна новость. - Очередное мучение? - Вряд ли это можно назвать мучением для обычного человека, но ведь это же ты, Саш. Для тебя любое мое действие – это мучение. – Твои губы вновь касаются моих губ, а после щеки, – Я хотела сказать, что уезжаю, - после этой фразы ты убрала от моей промежности руку, и я больше не чувствовала тебя. - Что? – я отстранилась от тебя. – Куда? - Тебе не стоит этого знать, Саша, ведь останешься здесь навсегда. Тут тебе самое место и твой отец тебе не поможет. Мои родственники об этом позаботятся. - Ты не посмеешь, - кажется, я чувствую в своём голосе истерическую нотку. – Ты любишь меня, и ты никуда не уедешь. Я выберусь и всё равно найду тебя. - Ты так думаешь? Думаешь, что твой отец тебе поможет? Он сам знает, что тебе нельзя помочь. Он питает тебя пустыми надеждами. Эти слова ранили меня куда сильнее, чем выстрел в ногу. Я смотрела куда-то в сторону, стараясь не встречаться с тобой взглядом. Моё сердце трепетало от счастья, ведь ты жива, невредима и стоишь сейчас передо мной, недавно целовала, но тут же ты разбила моё сердце всего лишь одной фразой и теперь ты направляешься к выходу. Ты поворачиваешь голову в мою сторону в последний раз, даже не шелохнувшись, а санитар к тому времени открыл дверь. Я не могу сейчас закатить истерику, иначе мне поставят укол, и я не буду чувствовать своего тела. - Приятного тебе времяпрепровождения, Александра, - ты подмигнула мне и удалилась, оставив меня наедине с тишиной. Санитары бросили меня в мою камеру, как когда-то меня закинули в машину скорой помощи. Эта камера – мой родной дом, мой новый дом, в котором я проведу остаток своих дней. Мне никто не поможет. Ты права, отец питает меня лишь надеждами. Он уже сошел с ума, так же как и я. Мои руки свободны. - Я никогда не покину это место… - произношу шепотом, успокоившись. Я давно не плакала. Давно не билась в истериках и вскоре это услышат санитары, прибегут и поставят укол с двойной дозой, чтоб я отрубилась. Как назло, Феликса до сих пор не было в камере напротив. Для него прогулка затянулась. Даже слишком. Руки трясутся, на глазах наворачиваются слезы. Ты права. Ты всегда была права. Кто, как не ты, способна была открывать мне глаза на какие-то вещи? Если я могла о чем-то догадываться, примерно предполагать, ты всегда говорила правду, в глаза. И вот, очередная правда, от которой у меня в дальнейшем будет истерика. Ты вновь покинула меня. На этот раз навсегда. Я не выйду отсюда, я знала это, но теперь убедилась в этом на сто процентов. Я хочу верить, что ты любишь меня и это для моего же блага, чтобы я не сорвалась. Я хочу так думать, хочу в это верить, но это ложь. Я обманывала себя всё это время. Больше не хочу. Я облокотилась головой о стенку и тихо плачу, настолько тихо, чтобы меня никто не услышал. Слегка ударилась головой о стену. Потом еще раз, и так несколько раз. Как бы я хотела, чтобы это было лишь дурным сном. Я проснусь в своей кровати, в нашем доме, вместе с отцом и матерью. Мы бы вновь куда-то отправились путешествовать. Я бы вновь видела тебя в школе, провожала до дому, ходила с тобой по магазинам. Я хочу, чтобы это было сном, но это не так. Это не сон и сейчас я сижу на полу, в своей камере, в психиатрической больнице, совсем одна. Уж лучше бы ты умерла. Лучше бы я убила тебя в первую ночь и закопала бы труп в лесу. Но я сжалилась перед тобой, подарила тебе вторую жизнь. Так подари же мне такую же жизнь, в которой не будет больше насилия. Теперь я знаю, что этот день особенный. Гнев, похоть, гордыня – мои смертные грехи, с которыми я отправляюсь в ад, разбив свою голову о кирпичную стену, и пусть меня не оплакивают, ведь я не заслужила этого. Не заслужила твоего прощения, не заслужила твоих слез, не заслужила твоей любви.