Тёплая сталь

Ночь была странно холодной для столь жаркого лета, когда и в тени из-за высокой температуры можно было насквозь промокнуть от пота. Даже луна, как Наташе казалось, будто покрылась сейчас легким инеем, белой вуалью прикрывшим её серые пятна. В одной футболке и тонкой спортивной кофте, купленной (а, может, украденной) ещё когда-то в прошлой жизни и изрядно уже поношенной, девушка немного зябла. Баки, о чём-то задумавшись, шёл рядом, но не предлагал Романофф свою куртку, чтобы укрыть её от прохлады; левую руку он по привычке сунул в карман, натянув рукав как можно сильнее, а в правой сжимал ладонь Нат. Она шепотом его окликнула – слишком печальным Баки казался, когда думал о прошлом, что Романофф всегда замечала и старалась отвлечь его от болезненных воспоминаний; он будто очнулся от сна, улыбнулся, посмотрев на девушку, и крепче сжал её руку. Сразу стало теплее; иней в одно мгновение исчез с бледного лика луны. В мягком и чистом лунном свете серые глаза Баки казались отчего-то серебристыми. Нат обожала смотреть ему в глаза – наверное, ещё и потому, что только в них она не боялась увидеть подозрение. Но во взгляде Барнса вместо этого ей открывались дороги, по которым он бродил в своих снах. Постепенно возвращающаяся память причиняла ему только боль; Наташа это знала и делала всё, что могла, чтобы прошлое не стало для Баки заменой настоящего и будущего, на которое они так надеялись. В этот миг весь мир казался Романофф по-странному добрым и приветливым. Или Нат просто слишком устала, чтобы адекватно смотреть на мир, и потому всё вокруг будто принадлежало сейчас только им двоим – идущим в молчании по безлюдной улице Нью-Йорка. Сердце от мысли об этом мегаполисе пропустило удар, и ей вдруг показалось, что всё это – сон, а город снова полон крови и смерти, и крики раненых перемешались с голосами в устройстве связи. У каждого свой лимб; все помнят что-то, от чего мир становится вдруг далёким от реальности, а ты возвращаешься назад и вновь, вновь, по кругу, бесконечно много раз проживаешь тот длинный день. Баки позвал её по имени, будто сквозь пелену, и Нат, услышав его, в то же время не обратила на это никакого внимания – она была там, тогда, среди боли и отчаяния, которое не могли скрасить шуточки Старка; она дралась и убивала, чтобы выжить – делая это всю жизнь, Романофф не осознавала, насколько ей тяжело... до того самого дня. Почувствовав, что её тянут за руку назад, Нат резко остановилась и, наконец, выбралась из ловушки своей памяти. Баки обеспокоенно смотрел на неё и тряс за плечи; когда Романофф всё же откликнулась, он тяжело вздохнул и покачал головой. Девушка заметила, что Баки, забывшись, вынул левую руку из кармана. До того даже наличие длинного рукава и перчатки не могло заставить его сделать это на улице в нерабочее время и без серьёзной необходимости. Нат вспомнила, как Барнс однажды чуть ли не шепотом предложил ей куда-нибудь сходить вдвоём, и когда она, решив, что не прочь развеяться, спросила, какие у него есть места на примете. Романофф предполагала всё, что угодно, но только не старый кинотеатр на окраине города. Представив себе сурового и непобедимого Зимнего Солдата в стандартном для кинозалов узковатом сидении, она мысленно рассмеялась, но приглашение приняла. Когда они пришли в кино, Баки из двух вариантов выбрал место, расположенное ближе к левому краю ряда – так, чтобы Романофф сидела справа. Нат в тот момент не сразу поняла, в чём дело – только почувствовав, что Барнс аккуратно и по-мальчишески робко взял её ладонь в свою, она догадалась. Он не хотел, чтобы холодная сталь, заменившая ему руку, коснулась её даже сквозь неизменную перчатку. — Всё хорошо, Баки, я в порядке. Он опомнился и, убрав ладонь с плеча девушки, мгновенно снова спрятал её в карман. Нат улыбнулась, почувствовав, что сегодняшняя ночь действительно принадлежит только им, и не здесь Барнс должен скрываться. Да и нужно ли это сейчас? Романофф взяла его за руки и, смеясь, потянула куда-то, сама не зная ещё, куда. Воздух был холодным, она выдыхала белёсый пар, а Баки всегда был родным и тёплым, и руки здесь совершенно ни при чем. Он сначала стоял на месте столбом, но потом, улыбнувшись и спросив, что она, собственно, делает, поддался на бессловесные уговоры Наташи. — Шевелись, Джеймс Барнс, а то провалишь операцию. Романофф не знала, зачем назвала его именно так, и он, видимо, тоже, потому что его приятный смех разогнал тишину пустынной улицы. Нат вспомнила удивлённо-гневное лицо Баки, когда несчастный, запыхавшийся Коулсон, чтобы оторвать его от стрельбы по мишеням и отправить на получение задания, громко назвал его «Джеймс Бьюкенен». Хохотали тогда всей базой, а Фил долго пытался понять, в чём состоял его прокол. Баки не выносил своего полного имени. — И что же это за операция? — поинтересовался Баки наигранно-заговорщицким тоном. Наташа остановилась и, прищурив глаза, коварно рассмеялась. Каждый день над их головами фурией кружила опасность и смерть, а по ночам они гуляли, шутили, целовались и вели себя, как сущие дети. — Операция «Заставь Зимнего солдата съесть суши». Баки поморщился и передёрнул плечами. Он отказывался понимать разницу между понятиями «роллы» и «суши», и, попробовав первое, заранее терпеть не мог второе. Нат, которая, в общем-то, не имела особых кулинарных предпочтений, часто подкалывала его по этому поводу и однажды по телефону заказала на дом суши, когда Баки был дома один. Он до смерти напугал курьера, но заплатил ему щедрые чаевые, а тот огромный набор Наташа доедала два дня. — Да ладно тебе, это была шутка. Я помню, что ты их не любишь. — Зато тебя я люблю. Он снова улыбнулся и мягко убрал с её лба непослушную прядь рыжих волос. Тёплый ветер подул Нат в спину; волосы снова оказались у неё на лице, и ей вдруг захотелось поскорее вернуться домой и больше не обращать внимания на причуды погоды, бесцеремонно творившие бардак на её голове. Она сказала об этом Баки, на что он лишь молча кивнул и протянул ей руку. Алый рассвет постепенно вытеснял ночь с высокого неба над просыпающимся островом. Двое в тишине шли по широкой улице; девушка, улыбаясь, накинула на плечи мужскую куртку.