Сны гангстера Урри

И лишь когда средь оргии победной Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный, Испуганный в тиши своих путей, Я вспоминаю, что, ненужный атом, Я не имел от женщины детей И никогда не звал мужчину братом. Н.Гумилев «Дон Жуан» Кажется, мне никогда в жизни не приходилось переживать ничего ужаснее. Даже в ту ночь в музее… Кстати, вы до сих пор думаете, что все это было в действительности? Ну, как пожелаете… I’m happy, that you’re happy, как говорится. Так вот. Сначала стюардесса с перекошенным от ужаса лицом, на которое она, словно резиновую маску, пыталась натянуть казенную улыбку, сообщила, что мы, по техническим причинам, не можем приземлиться немедленно. Это было крайне досадно, ведь шеф и компания уже наверняка ждали меня. Скажу без хвастовства, я был одним из тех немногих (а может быть, и единственным) в салоне, кто не испугался. Я давно разучился бояться. Вернее, я боюсь, но только крошечным уголком сознания, а весь я – мой мозг, мое сердце, мои мускулы – готов к драке, погоне, мгновенному броску. Что толку бояться того момента, когда мы треснемся башками об землю и со всем будет покончено? После этого не будет уже ни боли, ни страха. Что-то, наверное, будет. Иначе почему мое сердце все же замирает, когда я (очень редко) попадаю на мессы в наших костелах? Что-то будет, только уж точно не боль и не страх – этого добра хватает в жизни. Нет, мне очень хочется жить. Очень. Я так люблю ее, эту дикую, яркую, жестокую… Так, что еще ни разу не отнял чужую. Надеюсь, что и не придется. Хотя я гангстер. И специалист экстра-класса, между прочим. Вот только воспитали меня плохо. Неправильно. В любви. А когда стали лупить по голове, оказалось, что выбить из меня эту любовь уже невозможно. Поэтому я принадлежу к категории «смешных гангстеров». Вот вам уже смешно, правда? «Кто научил тебя такой веселой философии? – Привычка к страданиям» (Бомарше). Ага, а как вы посмеетесь теперь? У меня прекрасная память на цитаты. Как вам, например, эта? Мне шел тридцатый год, когда я – Не ангел, но и не злодей – Испил (за что, и сам не знаю) Весь стыд, все муки жизни сей. Ту чашу подносил мне – пей! - Сам д’Оссиньи Тибо – по сану Епископ Менский. Тем верней Я почитать его не стану. Ему не раб и не слуга, я Как в ощип кур попал в тюрьму И там сидел, изнемогая, Все лето, ввергнутый во тьму. Известно Богу одному, Как щедр епископ благородный. Пожить ему бы самому На хлебе и воде холодной. Это уже Франсуа Вийон. Между прочим, тут почти все про меня. Калифорнийская тюрьма – это вам не фунт изюма. И калифорнийская клиника – тоже. А все благодаря шефу. И каталажка, откуда он меня выкупил (не будем уточнять, что он меня туда и засадил – кто старое вспомнит, тому глаз вон). И клиника, где он держал меня после перестрелки, в которой вашего слугу покорного изрядно изрешетили. Ну да хватит об этом. В общем, пока другие пассажиры бледнели и глотали сердечные капли, я закрыл глаза и попытался представить себе рожу господина Люга после моего приземления. Он-то, небось, надеялся, что я не вернусь. Что я засыпался на этом деле и давно гнию в советской тюрьме. И что меня ждет экстрадиция, суд в Теймере, кандалы и разбрасывание навоза на тюремной ферме. Да не тут-то было! Правда, у старины Люга остается последняя надежда – что сейчас мы разобьемся. Ну, пусть дядька пока наслаждается своими мечтами, а мое дело маленькое – благополучно приземлиться, выпить с шефом за успешное завершение дела (он обещал прикупить того сногсшибательного джина: с лаймом и льдом – м-м-м…) и отоспаться. Так… Сколько времени прошло? Час? А мы все еще мотаемся в небе. Мои соседи бледны как трупы. Ага, вот снова стюардесса. Ну, валяй, сестричка, давай, напугай меня. - Дамы и господа… Ишь ты! Милая, как же ты наловчилась говорить с нами, представителями параллельного мира! Ты же советская, как олимпийский мишка, а так четко произносишь эту вражескую формулу. Продолжай, мне нравится. - Вынуждена сообщить, что мы возвращаемся. Нам стало известно, что на борту находится опасный преступник. Что?! Что за бред?! Как это – «возвращаемся»? Они что – ополоумели? Неслыханное дело! Ты что, перегрелась, милая? Почему все молчат? Я хотел рявкнуть что-то грозное, рвануться вперед. И… не смог. Так, словно меня заключили в тяжелую оболочку – ни двинуться, ни закричать. Господи, что же это?.. Я влип в иллюминатор, безнадежно глядя, как отдаляется город, бывший уже так близко. Мой родной город… Господи, вот же он – мой мир. Теймер, милый, чудной, любимый до потери сознания… Строгая ратуша на главной площади; черепичные крыши старинных предместий; Старотеймерское кладбище с его плачущими ангелами, где я любил играть ребенком… Теймер… Быть пылью на твоей мостовой, быть последним котом из твоих подворотен – только не это! Только не чужие огромные города; только не одинокие ночи на чужбине, где горят одинаковые до ужаса окна одинаковых домов; только не гулкие убогие гостиничные коридоры! Теймер… Теймер… Теймер… Я проснулся в темноте. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Какое-то время я не слышал ничего, кроме его грохота. Но потом я различил рядом мягкое ровное дыхание. Люси… Она спокойно спала, положив маленькую белую руку мне на плечо. Я благодарно поцеловал эту руку с длинными мягкими пальцами – так, словно это она спасла меня от кошмара. А может, так оно и было? Удивительная девушка. Вернее, молодая дама. Молодая ученая, член чего-то там, доцент солидного университета. Но это – для чужих. Для меня она всегда моя теплая, мягкая, моя смешная девочка. И все впадинки и выпуклости у нее совпадают с моими – я могу всю ночь держать ее в объятиях и прекрасно выспаться. И она любит, чтобы я так и делал, чтобы обнимал ее крепко и сильно, позволяя ее мягкому, слабому телу разлиться, словно чистая вода, в границах моих объятий. И вся она – мягкость, текучесть, игривость и ласка. Удивительная… Мы такие разные. Там, где мне достаточно мгновенного прыжка, ей потребуется не меньше получаса плавных, вдумчивых движений. Там, где я резок и решителен, она все взвесит и промолчит. Как мудро, как исподволь она направляет меня! Как умеет уступать, как успокаивает своими словами и прикосновениями! Но ее слабость мнимая, как и моя резкость. Иногда мне кажется, что она, а не я – костяк нашего мира. Иногда мне кажется, что это она – источник твоей жизни, мой любимый, мой веселый и таинственный Теймер! Что часы на ратуше бьют до тех пор, пока бьется ее сердце. Господи, пусть оно бьется вечно! И даже если это невозможно, я верю: она что-то придумает. Это же моя Люси. …На этот раз мне показали наш дом. Я стоял перед ним в сгущающихся сумерках, не решаясь войти внутрь. А из сумерек приближался ко мне кто-то. Невысокая мешковатая фигура. Ближе… ближе… И вот на лужайку перед домом, серую от сумерек и уже покрытую росой, вышел… папа! Мое сердце ухнуло и вновь заколотилось так, что я чуть не задохнулся. Папа! Я бросился навстречу, я обнял его… Я бормотал, как его люблю, как мне его не хватает… А он мягко отстранился, посмотрел на меня так, как умел только он… как умеет разве что еще Люси – так, будто вся любовь мира сейчас в этих глазах, - ласково потрепал меня по щеке и протянул мне увесистую связку ключей. Я хотел поцеловать его, хотел сказать еще что-то… Но папа исчез. И вот я снова стою перед домом и не решаюсь войти. Там притаился кто-то, кто-то чужой и враждебный. Он ждет, готовый наброситься. Но медлить больше нельзя. Я взвешиваю на руке ключи. Связка тяжелая – в случае чего я смогу закатать ими чужаку в лоб. Главное – чтобы он не опередил меня. И вот я уже поднимаюсь на террасу, отпираю дверь и, не зажигая свет, начинаю медленно обходить комнаты – одну за другой, напряженно вглядываюсь в сумерки… Никого… Но что это? Там, наверху… Тихий шорох. А потом – шаги. Я крепче сжимаю в руке связку ключей, крадусь к лестнице, чтобы притаиться под ней и захватить врага врасплох. И замираю от неожиданности… Потому что сверху, совершенно не скрываясь и производя довольно много шума, спускается шеф. - Я жду тебя, - говорит он, оказавшись со мной лицом к лицу. – Ты не забыл? Он выходит, а я, почему-то облегченно переводя дух, просыпаюсь. Папа и шеф. Шеф и папа. Два самых главных мужчины в моей жизни. Все просто. Все понятно. Да и ключи. Если верить Юнгу, о котором так любят трепаться коллеги Люси (а я невольно слышу все это и запоминаю, потому что у меня прекрасная память), и тут нет ничего сложного: одна загадка – и множество возможных разгадок. Странно другое – что мне захотелось вдруг поговорить с вами. Да еще рассказывать вам свои сны. Я ведь кто для вас? Бандит, да еще и выдуманный советским фантастом. Символ западной испорченности. «Продажный пацан империализма». Можно еще пофантазировать про мою подрывную деятельность в Союзе и промышленный шпионаж – благодатная тема. А вы думали, я не могу чувствовать? Еще как могу! И гораздо сильнее и глубже, чем большинство из вас. И, пожалуй, самое странное – что мне понравилось говорить с вами. Надеюсь, что и вам – слушать меня – тоже. Ну, вот и славно. I’m happy, that you’re happy.