Золотой билет

Танталовы муки «Это прекрасно», — шепчет Уилл, прежде чем утянуть Ганнибала вниз. «Это прекрасно», — повторяет Ганнибал, открыв глаза после операции. В Штатах есть немало клиник, готовых за приличную сумму взяться за ваше лечение, не задавая лишних вопросов. У Ганнибала есть эта приличная сумма. У Ганнибала теперь есть новые документы, новый шрам и новый Уилл. Ганнибал ждёт, когда Уилл очнётся, чтобы окончательно воссоединиться с ним после их общей смерти. Когда Уилл приходит в себя, он смотрит на Ганнибала пустым взглядом. Врачи запрещают ему говорить из-за раны на щеке, и Ганнибал успокаивает себя тем, что это всего лишь последствия шока. Забывая о своей ране, Ганнибал заботливо кормит Уилла с ложечки, подносит ему воды и причёсывает по утрам. Он сам не замечает пресный вкус больничной еды, которую сейчас может переварить его простреленный кишечник; его голод утоляется одним лишь видом Уилла, одним лишь запахом его волос и теплом его кожи. Ганнибал ежедневно проводит в палате Уилла два часа — час утром и час вечером. Он говорит неторопливо, обычно рассказывая что-то из истории или литературы, опасаясь касаться близких им обоим тем. Уилл лежит, глядя в одну точку, и не замечает аккуратно положенных на край больничной тумбочки карандаша и блокнота. Однажды Ганнибал вынимает из пальцев Уилла скальпель. Ему хочется в этот момент методично изрезать им весь персонал больницы, но он даже не решается спросить, кому он предназначался — ему или самому Уиллу. Пожалуй, он не хочет услышать ответ на свой вопрос. Когда Уиллу снимают повязки и разрешают говорить, он всё равно отмалчивается. Лишь спрашивает, какое у него теперь имя. В новых документах он остаётся Уильямом, и это вызывает подобие слабого удовлетворения на его лице. И он не проявляет никакого интереса к тому, как они спаслись и что будут делать дальше. Весь персонал больницы считает их парой. Их никогда прямо не спрашивают — слишком большие деньги они платят, — но это подразумевается в обращении и скользящих сочувствующих взглядах. И Ганнибал изо всех сил поддерживает эту иллюзию — гуляет вместе с Уиллом по старому парку, придерживает перед ним дверь, садится на край его больничной койки. Уилл не возражает. Ему всё равно. Ганнибал ищет Уилла в комнатах своего Дворца Памяти и не находит. Уилл ускользает оттуда, запирается в недоступных подвалах или башнях, и Ганнибал тщетно бродит в одиночестве по роскошным залам. Через две недели после падения Ганнибал осторожно ложится на край постели Уилла. Он помнит, как сам Уилл цеплялся за него на обрыве; как отчаянно прижимался к нему; как почти поцеловал его. На секунду видение окровавленного, израненного Уилла заслоняет реальность; в реальности же Уилл лишь чуть-чуть отодвигается, чтобы не задевать своими коленями колени Ганнибала. У того темнеет в глазах от боли, но он лишь встаёт, аккуратно поправляет одеяло и уходит, не оборачиваясь. Через месяц они уже достаточно оправились, чтобы покинуть больницу. Уилл по-прежнему не задаёт вопросов, и тогда Ганнибал сам коротко сообщает ему, что они уедут в одну из тихих скандинавских стран. Шрам на щеке Уилла заживает хорошо, скоро он станет совсем незаметным; сейчас его скрывает изрядно отросшая щетина, которую Ганнибал намеревается сбрить собственноручно. Их жизнь течёт теперь мерно и неторопливо. Ганнибал не убивает, Уилл не пытается убить его или себя. Они даже иногда перебрасываются парой незначительных фраз, и Ганнибал каждый раз замирает от восторга, слыша голос Уилла. Однажды вечером, после ужина, Ганнибал решается спросить: «Ты помнишь?». «Я помню», — отвечает Уилл. «Дракон мёртв», — произносит Уилл. «Мы убили его. Вместе», — говорит Уилл, невольно касаясь шрама на щеке. Ганнибалу мучительно хочется прикоснуться к этому шраму — пальцами, губами, языком. Ему хочется касаться всего тела Уилла, и особенно — тех шрамов, который он оставил сам. Они спят отдельно: Уилл всегда запирает дверь своей спальни на ключ, Ганнибал всегда оставляет чуть-чуть приоткрытой. И эта невоплощённая близость мучает Ганнибала так, как не мучало ничего в его жизни. Он рассказывает Уиллу про царя Тантала, скормившего богам своего сына и за это обречённого на вечный голод. «Это справедливо», — замечает Уилл. «Боги завидовали ему», — отвечает Ганнибал, сжимая собственные пальцы, чтобы не касаться чужой кожи. Ганнибал впервые в жизни не знает, что делать. Дни проходят, но ничего не меняется. Как будто не было объятий на скале над Атлантикой; как будто между ними никогда ничего не было. Как будто настоящий Уилл остался там, внизу, в полосе холодного прибоя, а по земле ходит лишь его бесплотная тень. ФБР посчитало их мёртвыми; в ночной тишине Ганнибал с ужасом думает, что это может быть правдой. Когда наступают предрождественские дни, Уилла охватывает тихое волнение. Однажды утром он одевается и выходит на улицу; в воздухе кружатся огромные редкие снежинки, окна соседних домов украшены гирляндами из хвои и остролиста. «Я ухожу», — произносит он тихо в эту стылую тишину, и Ганнибал вновь ощущает весь ужас падения — и на этот раз он падает в бездну один.

***

Сизифов труд Когда Уилл оказывается посредине огромного зала аэропорта, он чувствует себя как первый человек после сотворения мира. В душе у него поют скрипки, и дышится легко-легко. Это и есть новая жизнь; его золотой билет, выпавший из кармана мёртвого Дракона. Отныне — никакой тьмы; никаких убийств; никаких сомнений. Уилл поселяется недалеко от Лондона. Заводит собаку, устраивается учителем в школе, знакомится с соседями. Он назначает свидание девушке; на третьем они занимаются сексом у неё дома. Уилл не вспоминает о Ганнибале; Дворец Памяти замкнут на замок, а ключ выброшен в бездну. Лето выдаётся дождливое даже по английским меркам; Уилл приучается всюду носить с собой огромный чёрный зонт. Осенью он покупает себе новое пальто, тёмно-серое, с бархатным воротником, и начинает бриться каждый день. В размеренности его жизни появляется что-то неуловимо механистическое. «Не волнуйся обо мне», — сказал ему когда-то Ганнибал, в тот день, когда расставался с ним навсегда. «Думай обо мне, но не беспокойся обо мне»; и Уилл начинает думать — через год, в такой же тихий сочельник. Уилл думает о том, что ему не стоит возвращаться в прошлое. Он громоздит камень на камень, упорно выстраивая для себя обычную жизнь, но они снова и снова рассыпаются, и он опять принимается за свой бесполезный труд. Однажды он понимает, наконец, что никогда не сможет завершить его — и уже знает, почему. Новая жизнь оказывается невыносимо пресной; из неё пропадают вкус, цвет и запах — не сразу, а постепенно, исподволь, но неотвратимо. Наказание настигает Уилла тогда, когда он считает себя победителем — одиноким победителем посреди груды каменных глыб. Он вспоминает вкус блюд, которые готовил ему Ганнибал, цвет его глаз и запах его духов. Уилл хочет узнать, какой вкус у его пота, его слюны, его спермы. Он хочет испробовать его целиком, наполниться тьмой и утонуть в ней; он слишком устал от слепящего света, обжигающего зрачки. Он жаждет видеть Ганнибала в чёрном, в красном, в клетчатом; обнажённого, исчерченного шрамами, покрытого чужой кровью. Уилл думает, что может жить только с ним; что некоторые камни стоит оставить лежать как придётся; что боги могут завидовать смертным. Уилл пробует заполнить пустоту едой, другими людьми и убийствами в одиночестве: ничего из этого не утоляет его голод и даже отдалённо не напоминает буйства чувств, которое расцветало, когда они были вместе с Ганнибалом. От осознания того, сколько времени он потерял зря, Уилл вонзает ногти в ладони; от воспоминаний о том, насколько они были близки, ему хочется кричать. Золотой билет оказался дешёвой бумажкой, истёршейся по краям; Уилл без сожаления выбрасывает его. Взамен он покупает билет на самолёт в одну тихую скандинавскую страну. На обороте его проступают слова: «Это прекрасно».