Exotic

- Что у тебя с глазами? – спрашивает Мирон, улыбаясь лишь одними уголками губ. - В смысле? – Андрей подносит экран смартфона к лицу, разглядывая своё лицо. - Ну, - голубоглазый ухмыляется, - они разные… Пирокинез вздыхает и с улыбкой откладывает смартфон, продолжая подбирать аккорды на гитаре: - У меня гетерохромия… - спокойно отвечает Пиро, проскальзывая тонкими пальцами по струнам, которые издавали мелодичный звук. - Красиво звучит… Гетерохромия… - бубнил мужчина, будто пробуя новое слово на вкус. Андрею всегда говорили, что это всего лишь мутация клеток, аномалия, отклонение, но он-то знал, что это неспроста. Каждый раз смотря в зеркало, он ненавидит отражение всей душой, выделяя из всего серого образа лишь глаза. Они – словно красные и чёрные розы на серой могиле в дождливую погоду. - Мне тоже так кажется. – хмыкнул Пирокинезис, продолжая мучить гитару, наблюдая за солнечными лучами, которые проникали сквозь окно на лестничную клетку, прожигая лицо и руки, не спрятанные под одеждой. – Всякие мокрощёлки текут с них, каждый раз прося фото. - Наивные… - ухмыльнулся Янович, допивая вино из бутылки, в стекле которого отражалось апрельское солнце, - Наверное, не догадываются, кому принадлежат эти глаза… Мирон только через пару минут понял, что сказал, но уже поздно. - Да никому они не принадлежат, - разноглазый отложил гитару, облокачиваясь спиной на перила, - Уже давно никому не принадлежат. А я бы так хотел… Мирон поджал тонкие губы, вспоминая их с Каримом ссору, после которой Андрея ещё несколько недель нужно было отпаивать успокоительным и водкой. В это время он почти ничего не ел. Точнее ел – флуоксетин и запивал его чистым спиртом, пытаясь умереть. Янович не понимал, как ему удалось вообще удержать его от тёмной бездны смерти. - Правда хотел бы? – переспросил голубоглазый, переводя взгляд с яркого солнца на лицо собеседника, которое излучало грусть и тоску. - Да. – почти шёпотом ответил Пирокинез, вдруг обнимая Мирона, что сидел напротив, прижимаясь к нему всем телом, начиная снова плакать. Плакал Андрей каждый день, до криков и нервных срывов. До судороги по всему телу и мольбы убить его, чтобы он не мучился. Глупый, не понимает, что своей смертью убьёт того, кто любит его. Хоть с разными глазами, хоть с одним, хоть без глаз. И сейчас он плачет так, что сердце непроизвольно сжимается, в желании никогда не причинять этому ребёнку боли. Никогда не заставлять его страдать и дать возможность умереть. Нет, эти глаза, эти прекрасные глаза будут жить. - Тихо… - шептал Янович на ухо Андрею, поглаживая его по спине, - Всё будет хорошо, он вернётся, обещаю. - Не вернётся, - взвыл Андрей, пропитывая футболку Яновича слезами, - Я ему не нужен. - Нужен. Точно нужен. Он просто не заметил твоей изюминки. Твоей особенности… Мирон старался говорить расслабленно, правильно подбирая слова, чтобы снова не обидеть паренька. - Особенность? Глаза? – переспросил Андрей, отстраняясь, но обнимать не переставая. - Нет, не глаза. – прошептал Фёдоров, мягко целуя Пирокинезиса, зарываясь пальцами в его мягкие волосы, пахнущие вишней. Вишнёвым шампунем Карим мыл ему голову… Мирон старался показать этим поцелуем всю свою любовь и поддержку. Он хотел сказать им, что нет ничего невозможного, нет ничего недостижимого, и что всё будет хорошо. Разноглазый вцепился цепкими пальцами в запястья Мирона, чтобы тот никуда не ушёл. Никуда не пропал и, чтобы прочувствовать реальность. Оторвавшись от сладких и прокуренных губ Андрея, Окси облизнулся, вглядываясь в разноцветные глаза, которые помутнели от тоски, не отпуская его руки. - Ты особенный, Андрей. – шептал Янович, - Ты экзотичен и уникален. Карим это поймёт. Обязательно поймёт. Теперь Андрей, почему-то, убедился и окончательно поверил близкому другу и уже не сомневался в примирении с Алфёровым, успокаиваясь. Успокаиваясь и устраиваясь на тёплой груди Яновича. Под яркими лучами апрельского рассвета, на прокуренной лестничной клетке, под радужной оболочкой глаз.