Чужие воспоминания

Ури частенько снилась откровенная нелепица. Пусть это не было сравнимо с теми видениями, что были привычны другим людям — те, что на грани между фантастикой и психоделикой, а порой и совсем обыденные, но, во всяком случае, редко бывающие до того ощутимыми, что их можно было спутать с реальностью, — но для Ури это были особенные сны, наполненные чужими тревогами, чужими переживаниями и морем из обрывков чужой памяти. Теперь они становились его собственными, вызывая панику и дикое сердцебиение от не имеющих к нему какого-либо отношения событий, заставляя захлебываться в чувстве вины за поступки, которые он не совершал. Такие видения были нормой для таких, как он. Отец об этом, конечно, не предупреждал, как, впрочем, и обо всем остальном, решив, что его приемник сможет понять все лишь тогда, когда увидит все своими глазами, ощутит на своей шкуре и примет в свой разум и сердце. Ури теперь понял, почему это хранилось в секрете даже от семьи. Такими вещами не особо-то и хотелось делиться. Да и зачем кому-то в принципе знать об этом. Мир казался туманной галлюцинацией, и даже физически Ури был оторван от материальной действительности, ступал по земле ничего не чувствующими голыми ступнями, которые однажды зимой отморозил до почерневшей плоти. Та, конечно же, регенерировала практически мгновенно. С каждой раной боль все меньше и меньше ощущалась — организм переставал со временем воспринимать ее как настоящую угрозу. Ури проверял новые уровни своего болевого порога, прокусывая руки, отрезая пальцы, и наблюдая, как они вырастают вновь, как нескончаемые потоки крови испаряются, не оставляя за собой даже запаха. «Если я умру, то от меня даже праха не останется» — верно подметил Ури в одной из бесед с самим собой. Он хранил свою жизнь, как хранят урну с прахом: сама урна, в общем, никакого значения не имеет, главное лишь то, что в нее поместили. Это могла быть и другая урна, но это бы ничего не изменило. Сам Ури об этом не задумывался. Точней, старался не задумываться. Опыт предыдущих поколений подсказывал, что о себе самом, как самостоятельной личности, которая существовала до принятия силы, лучше забыть. В противном случае, тот диссонанс в голове, что разрывал его на мелкие кусочки, никогда не пройдет. А привыкнуть к нему было невозможно. Такой поток лиц, голосов и имен, которые Ури за целую жизнь бы не увидел и не услышал, отпечатались в искаженной памяти его души, и не отходили от него ни на шаг — он был рабом холодного, хриплого шепота тысячи мертвецов. Он был каждым из них по очереди, или же одновременно — все зависело от места, ситуации и испытываемых эмоций здесь и сейчас. Все напоминало обо всем, и, казалось, не было ни единого места во всем городе внутри стен, где Ури бы смог спрятаться от своих предков и заставить их замолчать. Холл замка, кухня, подземные тюрьмы, любые кабинеты, спальни, даже его собственная — все хранило краски и запахи, что призывали отца, деда, прадеда, дядю прадеда, сестру дяди, ее мать, ее отца, его брата, его деда, и так далее. И у каждого всюду были запечатлившиеся на долгие годы воспоминания, что будут копиться с другими еще тысячи лет: и счастливые, и не очень, и просто приятные, порой и постыдные, слишком личные, даже чересчур. И отчего-то негативные эмоции были гораздо ярче и насыщенней, будто сотни камней в сердце, что тянули вниз. Ури пытался уцепиться за те редкие светлые воспоминания, что своей тусклостью и неясностью порой походили на выдумку. Чтобы научиться контролировать наполняющую его разум информацию, что находилась в постоянном движении, Ури первое время высиживался и вылеживался в своей комнате, знакомясь с людьми внутри себя, пытаясь их понять, чтобы однажды забыть и не возвращаться к ним больше. Он подолгу лежал в своей постели, глядя через высокое окно в безмолвное ночное небо, застеленное темно-фиолетовыми облаками, что скрывали за собой мягкий свет луны. Ури лежал и думал обо всем и сразу, усердно думал, стараясь уснуть без снов, но не получалось. Его не могли оставить одного, и не только мертвецы, но и живой родной брат не давал ему покоя. Род все видел и понимал, и ничего не говорил, потому что говорить что-либо было бы совершенно лишним и неправильным. Ведь именно его нерешительность сподвигла Ури сделать то, что сделал. Возможно, он был слишком уверен в себе, или же недооценил силу координаты. Полностью готовый к тому, что она попытается овладеть его разумом, Ури все равно не смог ей противостоять. На этот случай, по их с братом договору, Род должен был напомнить, зачем они к этому шли, какая была их первоначальная цель. Но тому оказалось удобней и проще все забыть. Безмолвный взгляд старшего брата, что теперь пытался выискать прощение, выводил из себя. Ури едва сдерживал ярость и подступающую ненависть, что он так старался в себе подавить, спокойным но холодным голосом просил Рода покинуть его комнату и оставить одного. А потом с упоением думал о том, как было бы здорово, если бы существовал такой способ, чтобы передать силу другому, а самому остаться живым… Да, Ури бы тогда ценил все, что у него и до этого было, он бы тогда не рвался ничего и никого спасать, никаких людей и никакое человечество, был бы доволен тем, что до собственной смерти титаны уж точно не вторгнутся в город, а уж что будет потом — какое его дело. И не было бы в нем того недуга, что с такой скоростью отнимал у него силы и годы, заставляя после очередного применения силы титана сплевывать скопившуюся в горле кровь. Эти мысли грели его, хоть и недолго, освобождали от томительных сновидений. Все было лишь на время, и это время Ури старался не высчитывать. Стоило только вспомнить о прошедших годах, как его сковывало от ужаса. Каждая жизнь — не более, чем мгновение в его памяти. Он был далеко не первым, кто приходил к такому выводу, и те, что до него сделали это, реагировали иначе, чем он сам. Сила их чувств и неконтролируемого отчаяния, и того самого страха, от которого леденела кровь, вызывали лихорадку: частое сердцебиение появлялось и у него, заставляя приникнуть к постели, и Ури был не в состоянии подняться, тело приковывало к ледяным от холодного пота простыням, его трясло и бил жар, голоса в голове становились все громче, превращаясь в крики и рыдания, затмевая любые звуки реального мира. Комната постепенно чернела, будто ее наполнила целое стадо мошек, и их мерзкое жужжание забивало уши, мелкими лапками мошки заползали внутрь, как будто эти сопревшие от времени мысли привлекали их. И оставалось только ждать, когда жар спадет и Ури утихнет, утопая в блаженном безмолвии, что становилось его утешением. С прилипшими светлыми прядями к мокрому лицу он наконец засыпал, и тогда к нему приходили уже другие сны. Это было нечто совершенно иное, нечто, от чего Ури частенько задыхался жаждой жить. Жить своей жизнью в своем теле, своими чувствами. Ури помнил себя разными людьми. И те самые личные, чересчур личные воспоминания теперь были частью Ури, заставляли его краснеть, томясь в жаркой клетке стыда и сминая под собой одеяло, не в силах высвободиться из плена чужой похоти, нашедшей выход в отзывчивой горячей плоти, обычно, случайных незнакомцев, к которым не приходилось привязываться или что-то объяснять. Но когда пламя угасало, то его окатывало тошнотворное омерзение от чужого тела и самого себя. Хотелось не то, что помыться — сжечь себя. Неизбежное осознание ненадобности всего этого томило до удушья и таких уколов совести, от которых рука тянулась к острому лезвию, чтобы избавиться от причины греха. Но отрезанная плоть, конечно же, регенерировала. Мужчины в Ури болезненно переживали собственную слабость, униженные своим малодушием, наказывали себя такой болью, что даже титану невыносима, закаляя волю, укрепляя дух Повелителя Человечества, веря в значимость своей миссии. Вождь в их сердце был горд и своенравен, и он не должен осквернять своей слабостью память предков. Конечно, не все стремились к просветлению и полной разлуке со своим человеческим началом. Но Ури приходилось быть и женщиной. А женщины… не шибко заботились о таких вещах. Их в детстве воспитывали иначе, их традиционный долг состоял в другом. Если мужчины должны были защищать род, то женщины — дарить любовь и заботу. Ури нравилось быть женщиной. Точней, нет, не так. Ему нравилось быть на месте женщины. Ему нравилось то всепоглощающее забвение, которое охватывало его вместе с парой сильных рук. Они прижимали его к крепкому телу, и от его жара плавился весь мир, воском стекая по вискам, горячими каплями остывая на животе и бедрах. В реальном мире Ури, тяжело дыша, по-прежнему лежал в своей постели, запутавшись в простынях и пялясь в потолок, пытаясь унять возбужденное сердце. В памяти чувственных всплесков и особенно острых эмоций часто был запечатлен потолок, а порой и темнота. Ури тоже закрывал глаза, когда руки тянулись под простыни. В этот раз его сон был не проекцией чужих воспоминаний, а той частью собственного подсознания, что еще оставалась нетронутой — его собственного «я», того Ури, который еще хотел что-то изменить. Но от этой части оставалось так немного его настоящего, что он просто не верил самому себе, хоть и сводящая бедра приятная усталость была вполне реальной, даже слишком реальной — потому что это проходило с ним, и это были его чувства, его влечение. Ури и не успел заметить, сколько всего изменилось с тех пор, как Кенни появился в его жизни, сколько места он занял в его мыслях, а теперь еще и снах. Но он так привык быть другим, что возвращаться к себе прежнему и настоящему было непросто. Наблюдая за Кенни, вслушиваясь в его низкий, грубый голос, всматриваясь в светлые глаза с прищуром, прикасаясь к нему, совершенно невинно и без подтекста, оттого ли его бросало в жар и волнение, что он (именно Ури, а не кто-либо другой) действительно был влюблен? Или же Кенни понравился какой-то из множества женщин, что томились в его голове? Какая именно его часть стремилась узнать Кенни и стать для него важным? Этот человек не был похож на кого-либо, кого Ури знал прежде, и все же — его жестокость, хладнокровие и обыкновенная грубость не отталкивали его. Пусть Ури не мог читать его мысли, координата не нужна была ему, чтобы разглядеть в Кенни того, кем он был на самом деле за той броней, что обеспечила ему долгую жизнь в подземном городе. Он хотел узнать еще больше, хотел понять. Хотел… ох, чего он только не хотел: от душевной до физической близости, унять птицу в груди и остаться с Кенни наедине — только вдвоем, без чужих голосов, без чужих чувств и других теней, преследующих Ури. Он хотел ощутить в полной мере без подсказок, ассоциаций, дежавю и прочих призраков поток своих чувств, даже если он сойдет с ума от дурманящих мозг гормонов. И увидеть в чужих глазах больше, чем тот пустой туман во взоре незнакомых ему мужчин из памяти так и оставшейся в душе одинокой до самой смерти сестры матери прадеда.

***

Кенни часто водил его в такие места, откуда, как казалось, Ури сам не найдет дорогу домой. Просто ему хотелось уйти подальше от территорий поселения Рейссов, откуда веяло тягостной тоской и печальным безумием. Ури был солидарен с таким решением, на самом деле, хоть и считал, что такая атмосфера была отчасти и его заслугой. Кенни, правда, так почему-то не казалось. Хотя, оно и ясно, ведь он не становился свидетелем проявлений его болезненной рефлексии, в отличии от Рода. — И здесь ты не был никогда? — с удивлением спросил Кенни, бросив на друга взгляд через плечо. — Не был, — честно ответил Ури, помотав головой, но с восхищением глянул на открывшийся вид за обрывом невысокого холма. Под ним тянулась длинная река, и чем дальше она уходила, тем шире становились ее берега. Еще дальше — снова сужались, обрамленные сосновыми деревьями. Таких лесов было достаточно в стенах, но ни один не был похож на другой. Выбравшись из подземного города, Кенни исследовал окружающий мир в пределах доступного, но и этого для него было порой слишком много, по крайне мере, для него одного точно. — В детстве родители не разрешали уходить слишком далеко, а после я уже оказался слишком занятым для таких вещей. — Скорей ты оказался слишком ленивым. — И это тоже, — виновато улыбнулся Ури. На самом деле, он едва ли вспоминал об окружающем мире в том ключе, в котором он ему был интересен раньше. Оттого и рвения исследовать все на свете особо не было. Они продолжили путь по неизвестной Ури тропинке, и каждый элемент в выстраивающейся около него картины запечатывался в нем как уникальный. В голове все прояснялось, очищаясь. Ури поднял глаза на широкую спину Кенни, вдыхая смесь запахов воды, хвои и каких-то новых сигарет, что Кенни не курил прежде: он хотел запомнить все, до последней детали.