Луна и звезды над его головой

Здесь не было часов. Здесь не было ничего — и в то же время было все: наверное, наверное. Но Синдзи устал искать хоть что-то, высматривать хоть что-то; ему не хотелось видеть ничего, кроме того, что было под его ногами. Искрящийся снежным в свете луны песок, кроваво-красное море. Рей. Синдзи не хотел видеть больше: он не видел в этом смысла. Он не хотел даже вновь увидеть солнце; он помнил солнце, то, чем оно было, как грело, но с того самого мгновения солнце не появлялось на небосводе. Лишь только луна с ярким поясом да звезды были над его головой, лишь только песок был у его ног. Уже слишком долго. Аска не выдержала. Аска состарилась, Аска умерла; а Синдзи даже не изменился. Наверное, об этом говорила Рей — что теперь все решает сам человек: как жить, что делать, умирать ли. Аска умерла. Никто больше не вернулся. Синдзи остался один, и ему было по-прежнему четырнадцать. В один из тех часов, когда ему было четырнадцать, он услышал шаги — кроме морского прибоя и своего сердцебиения. Он открыл глаза. — Ты остался один, — мягко прозвучал тот голос, который единственный Синдзи еще помнил. Каору опустился на колени рядом с ним; его руки казались ненастоящими, настолько теплыми они были. Куда теплее сердца Синдзи точно — потому-то, быть может, было так приятно ощутить прикосновение Каору к своей груди. — Ты пришел за мной? — проронил Синдзи. Он чувствовал, что в груди тянет, рвет, трепещет, но не мог понять, счастье ли он испытывает. После столь долгого времени он почти забыл, каково это — испытывать счастье. Каково это — быть рядом с Каору. Каору показался удивленным. — Нет. Но другие придут к тебе. Когда-нибудь придут. Синдзи судорожно сглотнул. Он так долго дышал этим воздухом, что воздух стал на вкус как песок, а песок — как воздух. Он просто устал, но в этом новом мире даже не было ничего, что могло бы прервать его существование. — Может быть, им будет не к кому приходить. Может быть, я не дождусь, — повернулся Синдзи, на плечо ложась. Колени Каору были прямо перед его глазами; песок почти попадал в них, но ему было все равно. Уже так давно ему было все равно. Руки Каору были такими теплыми; Синдзи давно уже не понимал, насколько скучал по этому теплу. Это было… так странно: Синдзи и не помнил уже, когда последний раз чувствовал ткань своей рубашки, ведь она износилась. Каору же был… Таким, каким Синдзи его запомнил навсегда: в своей обычной одежде, которая даже не была похожа на школьную форму. Его седые волосы ласкал ветер; Синдзи так давно не чувствовал ветра, или разучился его чувствовать, или забыл, что такое ветер. А теперь вспомнил. В алых глазах Каору было что-то хорошее, спокойное. Когда Каору осторожно приподнял его, прижимая к своей груди, Синдзи окончательно в это поверил. Его неспокойное сердце, казалось, наконец-то замерло — на миг, а потом, наполнившись кровью, живой кровью, снова забилось, давая ощутить и успокоиться. Синдзи все это время искал покой — один, с Аской, один, с Аской, один, у… того места, где осталась Аска. Но лишь сейчас ему стало спокойно, хорошо и так… правильно в объятиях Каору. Тонкими пальцами Синдзи смял его рубашку, выдыхая. От Каору пахло цветами; цветов Синдзи не видел так давно, что почти забыл, как они выглядят. А теперь снова начал помнить; Каору пришел оттуда, где было все, но не чтобы причинить воспоминаниями Синдзи боль. А чтобы просто… быть с Синдзи. — Ты не должен ждать, — наконец, ответил он. — Но если ты будешь, я останусь с тобой, — ласково коснулись его пальцы щеки Синдзи, под сухими глазницами проскальзывая. Дыхание Синдзи впервые за последние много лет сбилось. Он коснулся губами нежной кожи на запястье Каору; или же это вышло иначе?.. Ему это важным не казалось. Чувство теплых пальцев Каору на своих губах было самым прекрасным, что он хотел когда-то испытать. Остальное давно перестало иметь значение. На груди Каору было хорошо; Синдзи слышал, как бьется то, что могло бы быть сердцем, и понимал, что оно бьется вместе с его и ради него. Синдзи устал быть важным, Синдзи устал просто быть, но вместе быть было не так сложно и невозможно. — Каору… — Да? — Я… Я рад, что ты пришел.