Немного о своевременности.

      Иногда Старк задумывался, как сложилась бы их жизнь, если бы Стивена нашли раньше. Скажем, когда Тони было… двадцать шесть.       Он был уверен, что это было бы весело, зло, цепляюще и дьявольски сложно.       Пожалуй, поначалу его бы всё это смешило. Героям патриотических фильмов, как бы они ни были хороши, стоило оставаться в этих самых патриотических фильмах, а не сходить с экранов и разгуливать по улицам города, словно бы всё то, что провозглашалось с тех же самых экранов, должно стать таким же настоящим. Возможно, Тони бы это даже не озвучил — в память о детском восхищении Капитаном Америкой, но молчания его хватило бы разве что до тех пор, пока им не пришлось бы работать вместе. А там, цепляясь за одну реплику другой… Что, говорите? Разглядывать за образом реального человека? И испортить веселье?       Впрочем, скорее всего им не пришлось бы работать вместе, просто потому, что Железного Человека не существовало, а Тони тогда отделяла от него почти вечность, ранение и три крайне неприятных месяца.       Он был почти уверен, что захотел бы Стивена и в двадцать шесть — это сделало бы его шутки только злее, острее, возможно, он бы не успокоился, пока, хорошенько напившись, не довел Роджерса до рукоприкладства, а может быть и на этом бы не успокоился, слишком привыкший к быстрым любовным победам.       И о, Тони бы работал, как бы он работал… Он и без того в то время тонул в собственных идеях, отвлекаясь только на загулы и затруднялся даже представить, что он мог бы изобрести, желая впечатлить, удивить, шокировать… Перещеголять, и непонятно даже кого и в чём — не то своего отца, сотворившего эдакое совершенство, не то какие-нибудь из боевых навыков Капитана Америки. Так что, кто знает, возможно, в итоге они всё-таки стали бы работать вместе.       В двадцать шесть Тони бы не выдержал, не поленился бы по крупинкам разбирать каждую из вдохновляющих речей Стива, которую ему пришлось услышать. Возможно, он бы сделал это наедине, дождавшись подходящего повода, глядя в глаза и едко цепляясь каждую фразу, высмеивая не патриотизм, нет, а принципиальность, сквозящую, проступающую за каждым словом. Святую убежденность, что только так и может быть правильно. Но в двадцать шесть Тони ещё плевал на правила страстно, подчеркнуто, демонстративно — могло сложиться, что он прокомментировал бы слова Стива сразу, и точно бы не смог ограничиться и без того выводящими из себя Роджерса безобидными подколками. В свои двадцать шесть Тони умел останавливаться ещё хуже, чем сейчас, и был… очень принципиален в своём отсутствии принципов.       Наверное, хорошо, что ему не было двадцать шесть.       Впрочем, возможно, он несколько сгущал краски. В его двадцать шесть с него бы сталось и просто пройти мимо Капитана Америки, будучи слишком поглощенным собственными проектами — и проходить так раз за разом, потому что спасение мира и всё с ним связанное не значилось в интересах Тони совершенно, а патриотические герои в жизни смотрятся… странно.       Теперь Тони был куда как… выдержаннее, как бы смешно ни звучало это слово по отношению к его персоне. Достаточно, чтобы считать целью не Стивена Роджерса, как такового, а само удовольствие от их перепалок, гневно сверкающих глаз и сжимающихся кулаков, во всяком случае, поначалу.       О нет, это не сделало его равнодушнее. Тони помнил, как всё начиналось на самом деле, о да. Он был раздражен. Он был в чем-то очарован. Чертов Роджерс снился ему, вперемешку с платами, чертежами и террористами, не желал понимать намеков, но был искренен настолько, что Старка почти заклинило, словно его собственную неудачную машину. Он выловил Стива в одиночестве, после тренировки, и высказал ему всё, что хотел — прямо и почти без шуток. Просто потому, что невозможно было смотреть на красивого, в буквальном смысле идеально вылепленного мужика, и раз за разом пытаться ненавязчиво проверить глупейшие — посмотрите на него, а теперь ещё раз, внимательно, посмотрите, слухи о его непорочности.       И был вознагражден пристальным взглядом: «Не думал, что ты серьёзно», и предельно четким ответом: «Я полагаю, что личная жизнь не должна быть публичной». Но больше всего Тони тогда, конечно, обрадовало подтверждение собственной гениальности – она, что и говорить, не так уж часто срабатывала на людях.       Он так и ушёл тогда, не предложив ничего конкретного — не потому что не хотел, нет, потому что предложение поужинать после такого разговора звучало так же пошло и банально, как прозвучало бы предложение по-быстрому перепихнуться прямо здесь, в раздевалке. Этого «по-быстрому» и «Не хочешь пообедать где-нибудь?» у Тони всегда было навалом.       Потом он начал ловить на себе взгляды. Осторожные, не слишком заметные… характерные. И стало можно шутить им в такт, незаметно подбираясь ближе — взгляд на взгляд, реплика на реплику и заполировать ещё одной, сверху, чтобы Капитан не расслаблялся. Да-да, дружок, ты не поверишь, Тони Старк, несмотря на всё ещё временами освещаемое прессой количество женщин-на-одну-ночь, не бросается на объекты своей симпатии с целью зажать их в ближайшем темном уголке. Во всяком случае, до того, как оные… объекты сами того не захотят. Уже не бросается.       Что было предсказуемо, Стивен не выдержал первым — Тони и не сомневался, но увидев как-то появившегося перед ним, в одиночестве, Роджерса и услышав едва уловимо неуверенное «Тони, я…», осознал, что расплывается в совершенно глупой улыбке.       Определенно, хорошо, что ему было уже давно не двадцать шесть.       Это оказалось не так, как он себе представлял.       Вернее, так, он не представлял себе, что это именно его будут чаще зажимать в углу, ни словом, ни делом не показывая абсолютно никакой реакции на совещании четверть часа спустя. Что и говорить, у Стивена Роджерса были очень четкие представления о приличиях, и не менее идеальная, чем его образ, двойная мораль. Тони, никогда не стеснявшегося публичности, это развлекало поначалу.       До тех пор, пока он с удивлением не обнаружил в себе ревность — вместе с печальным осознанием того, что ему уже не двадцать шесть, и что он… не может сравниться аппетитами с усиленным сывороткой телом. Никак. И пониманием, что с такой скрытностью и двойственностью принципов Стивена, он, Тони Старк, запросто может оказаться не единственным. Потому что его одного недостаточно.       И самым простым, да что там, элементарным для Тони было бы проследить контакты Стива. Ему даже не потребовалось бы устанавливать слежку самому — достаточно было найти эти данные в базе Щ.И.Т.а, который всегда пристально наблюдал за национальным героем. И снова он не стал выбирать самый простой вариант. И вопросов задавать не стал. Не видел Тони себя в роли ревнивого мавра. Вопрос он задал совсем другой: «Не хочешь пригласить в нашу постель третьего?». И никакой ответ на: «Тебе меня недостаточно?», даже: «Нет, но тебе может быть недостаточно меня», не спас его от собственнического огонька в чужих глазах, почти читающейся там недосказанной фразы: «А у тебя есть конкретная кандидатура?», перехваченных и до боли стиснутых над головой запястий и полной невозможности проявить в эту ночь хоть какую-нибудь ещё инициативу.       Уже под утро, измотанный или, вернее было бы сказать, затраханный до предела его возможностей, которые Тони, надо сказать, недооценил, и довольный этим до одури, он был готов долго и от души смеяться над собственными подозрениями. Был бы готов — если бы у него оставалось достаточно сил для чего угодно, кроме того, чтобы закрыть глаза и моментально провалиться в темноту под отяжелевшими веками.       Вопрос о третьем он больше в разговоре не поднимал.       Тони прекрасно помнил привычку Пеппер ревновать его к костюмам и мастерской и, в общем-то, резонно полагал, что к этому, рано или поздно, придут любые его отношения, не ограничивающиеся однократным бурным сексом. Он ошибался. Что именно Роджерс думает о деле его жизни, Тони, конечно, не знал. Иногда ему казалось, что для Стивена время, когда Тони запирается в мастерской, рычит на всех, кто сунется ему помешать, забывает о еде и глушит кофе в количествах, противопоказанных врачами, является чем-то вроде вариации священного долга перед обществом. Он бы не удивился, если бы Роджерс в один прекрасный день изрек какую-нибудь банальность, в духе: «Изобретатель должен изобретать». Тони даже не стал бы ему объяснять что это, черт подери, не долг никакой вовсе, а одно сплошное помешательство, сродни наркотическому кайфу, когда весь мир сужается до размеров мастерской, а собственное сознание перемалывает любые границы, потому что для Стивена «долг перед обществом», кажется, был почти синонимом понятию «смысл жизни», и после простейшей дешифровки оказалось бы, что Роджерс безусловно прав.       Такое отношение Тони удивило — приятно удивило, конечно же. Но он понял, что всё ещё не был по-настоящему удивлен, только когда они оба ввалились в его пентхаус после очередной переделки, в которую им посчастливилось влипнуть, и Тони, матерясь сквозь зубы принялся свинчивать с себя местами погнувшуюся, а потому не желающую сниматься автоматически броню. Его руки перехватили — чтобы помочь, и Тони, разразившийся уже было церемонным извинением о том, что не может прямо сейчас станцевать стриптиз, неожиданно заметил то, что вряд ли различил бы раньше. Капитан Америка — мистер «этот костюм не для того делали», мистер «личная жизнь Стивена Роджерса не имеет отношения к Капитану Америка», не то чтобы Тони ещё не пробовал в подобной ситуации его поцеловать, смотрел сейчас на его костюм так же, как смотрел на Тони, вольготно развалившегося на постели. Определенно, Тони не мог упустить такой шанс.       И снова, идти по кратчайшему пути Старк не собирался. Правда, на этот раз, «не собирался» вместе с адреналином недавнего боя, и новым, немного иным взглядом на Стива, сыграло с ним злую шутку. Сдерживаемое желание в чужих глазах, уверенное разоблачение, прекрасно обрисовывающий всё, что нужно, как будто и не для драки вовсе делался, костюм Капитана Америка — всё сыграло свою роль. Закончивший снимать заклинившую пластину с ноги Стив, подняв голову, получил прекрасный вид на Тони, заинтересованного в продолжении совершенно иного рода совершенно нескрываемо. И планы поменялись.       Роджерс, возможно попросту одолеваемый внутренними противоречиями, не препятствовал, когда Тони потянул его выше, на себя, и крепкому объятию — даже слишком крепкому, потому что руки Старка всё ещё не освободились от брони, не препятствовал. «Стивен» — мягко окликнул его Тони. «Чего ты хочешь?».       А потом был какой-то ошалелый потемневший ответный взгляд, немного сумасшедшая улыбка и негромкое: «Оставь перчатки». И уже Тони мог крепко стискивать чужие запястья, пусть это всё равно было менее удобно, но подобные мелочи уже не могли его сбить.       Никаких вопросов отсутствие ревности к костюмам у Тони больше не вызывало. У Капитана Америки стало немного больше общего со Стивеном Роджерсом, а Тони в очередной раз воздал себе должное, что смог дождаться, не спугнуть, не испортить… — Тони, — окликнул его Стивен, — О чём ты настолько задумался? Новая идея? — Да нет, — улыбнулся ему в ответ Старк, — О том, как хорошо, что мне сейчас не двадцать шесть лет.