Басманов ненавидит царя

Басманов ненавидит царя. Скрывать это трудно, ненависть проскальзывает в слова и взгляды. Бывает, Басманов проснется среди ночи и долго ворочается. Все думает: а ну как найдется добродей, раскроет царю глаза. Боится? Боится. И от этого ненавидит только сильней. Но каждому своя доля, не так ли? Доля Басманова — потакать капризам тирана. Поэтому Басманов улыбается. Поводит плечом, опускает пушистые ресницы: царь взгляда не может отвести от басмановских глаз. Посылает записки, и в них — про омуты, в которых тонет. Как же, ехидно думает Басманов, сразу в двух. Десятая по счёту продета в перстень с камнем. Басманов сидит у себя, крутит большой перстень на кончике тонкого пальца, думает. Швырнуть бы его в окно. А лучше — отослать обратно. Вот так с позором бы и отослать, чтоб еще все видели. Но благоразумие велит перстень взять и надеть. Басманов — благоразумен. Иногда. Чаще, чем хотел бы. При встрече царь смотрит на перстень на басмановской руке, шлет хитрую улыбку. Басманов медленно вздыхает и отвечает долгим томным взглядом. “Только дурак рискнет разгневать царя” учит отец. И отец тысячу раз прав. Прав, когда нашептывает царю доносы за чаркой, прав, когда издумывает самые кровавые расправы, чтобы занять царя — отвадить от себя и направить на своих врагов. Прав, когда говорит, что царь как костер: чем ближе сидишь, тем лучше согреешься. Но стоит зазеваться — обожжешься. Обожжешься. Через несколько недель Басманов невзначай на пиру жалуется царю на Димку Оболенского, мол, дрянь человек, злословит о нас с тобой. Царь пышет гневом, как сказочный змей, и Басманов с нежной улыбкой шепчет: “А сожги его, государь, ну что тебе стоит?”. И смотрит, смотрит такими глазами, от которых царь теряет всякую волю. Тем же вечером костер горит прямо под окнами басмановских комнат. Басманов стоит у окна и смотрит — на столб, на языки пламени, на обугленное тело своего врага. Сам — мрачнее тучи. Это тебе не перстень какой-нибудь. Ночью растрепанная борода колет обнаженное плечо. От каждого движения изо рта вырываются какие-то девичьи вздохи. Сам себе Басманов кажется таким маленьким и жалким, что в носу свербит, как в детстве. Закрывает глаза, чтобы не видеть яркую роспись на потолке. Потому что милее деревянный сруб в любой самой черной избе. Но разве скроешься от того, кто всю Русь поставил на колени? Найдет. Достанет из-под самой земли. И тогда уж будет несдобровать. Басманов даже теряется: что он ненавидит больше? Эту тонкую полуулыбку, из которой никогда не ясно, казнить тебя велит или одарить — конечно, по-царски? Эти гнусные мысли, в которых царь его, Басманова, одевает в расшитый летник и показывает всем, чтобы потом, оставшись с глазу на глаз, раздеть? Эти костлявые, как у мертвеца пальцы, сильные и цепкие, от которых потом весь в синяках? Или, может, это треклятое постоянство, с которым царь возвращается? Басманов благоразумен не всегда. Смеется: “царушка мой”, и внутри себя весь замирает, как кошка, готовая бежать — осерчает, оборвет? Но царь улыбается снисходительно. Как девке. Вот это Басманов ненавидит даже больше, чем самого царя. Разозлись на меня, ну же. Я ровня тебе, разве не видишь?.. В конце лета жара уже на излете и все вокруг как будто в мареве. Басманов сходит с коня и смотрит на свои руки, забрызганные кровью. От десятка вяло догорающих изб за плечом несет дымом. После криков и шума стоит звонкая тишина, только Гришка с кем-то спорит в отдалении: делят добычу, то ли жалкие деньги, то ли крестьянскую дочку. Басманов вдыхает полной грудью запахи трав, сена, сгоревшего дерева и израненной плоти и думает: легко убить безымянного. А смог бы он… И как будто видит перед собой эти собачьи глаза под тяжелыми веками — враз раскрытые в ужасе. … и улыбается. Так и непонятно, кто из них ошибся первым: Басманов-младший или Басманов-старший, сын или отец, любовник или собутыльник. И неважно, итог один. Они приходят — Гришка и Васька. Лица мрачны и решительны, рты сжаты, как будто оба щеки закусили изнутри. Басманов вздыхает — и так все ясно, могли бы и не держаться за оружие. Поднимается, кивает жене. Пока спускается с высокого крыльца все думает, какая же это все глупость — его обвинить в измене. Оправдываться, говорит себе, не стану. Жалко выйдет. Если царь уже решил — все равно казнит. Если еще не решил — увидит и помилует. Стоя на коленях перед троном, Басманов упрямо молчит. Смотрит перед собой, сжав побелевшие губы. Злится. Перебирает в голове царские повадки. Как тот часто дышит от наслаждения, как прикусывает Басманова за плечо, бывает и до крови, как иной раз заставит ходить нагишом и любуется, как называет Федорой, дескать, это забавно. Казнит — ну и Бог с ним, пускай казнит. Вспоминает мертвячьи руки с цепкими пальцами. И глаза — с поволокой, полубезумные. И шепот — “мочи нет, Феденька, сладкий мой…” Басманов сжимает зубы крепче и вскидывает голову, тряхнув кудрями. Взгляд у царя прямой и холодный. И от этого взгляда так страшно становится. Басманов чувствует, как с лица исчезает злая гримаса. Чувствует — и ничего не может с этим поделать. Решил. Все уже решил. Басманов не слушает уже ни обвинений, ни доказательств. Не слушает даже оправданий отца, который рядом с ним стоит на коленях. Только думает в ужасе: не простил, не простит, всё! Всё кончилось! - … Дам вам времени до утра, посидите у меня в подвалах. Тот, который убьет предателя, очистится предо мной. Басманов снова поднимает глаза, пытается понять, все ли расслышал правильно. Натыкается на холодный взгляд. По лицу царя ползет кривая усмешка. Басманова от неё бросает в жар и сразу в холод. Не верит. Думает, не сдюжит Федька. Думает, духу не хватит. В подвалах сыро, холодно и нестерпимая вонь, такая, что даже стража стоит на улице. Басманов сидит на полу, обняв колени, и думает — про белый расшитый летник, про расписные потолки в палатах и про то, как валялся в траве в поле, когда был маленький. Думает и косится на нож, который лежит между ним и отцом на полу. Через узкое окошко под потолком сочится лунный свет, лезвие ножа блестит — невозможно на него не смотреть. Этим утешает себя Басманов, пока не замечает, что отец — тоже косится. Ну так оно и верно, невозможно же не коситься, думает Басманов. Но по спине пробегает предательский холодок. Отец ведь то же самое думает. Всегда думал, что Федька его годится только в девки. Иначе не отдал бы царю. И сейчас — думает, будто он решает Федину судьбу. Ошибается. Убить безымянного легко. Небезымянного, оказалось, тоже. Трудно — просидеть рядом с мертвецом до утра. На рассвете слышатся шаги. Когда Басманов открывает глаза — видит перед собой подол, расшитый золотом. Пришёл, как же. Посмотреть на бездыханную свою Федору. А не тут-то было. Рассмеяться бы, да не до смеха. Басманов поднимает лицо. Царь стоит над ним, взгляд изумленный. Под черными бровями черные глаза. Под черной бородой — чёрное сердце. Басманов усмехается царю с пола и ничего не говорит. Говорить уже поздно — они оба это знают. Царь тоже молчит, и долго. Все смотрит на Басмановых — на живого сына и мертвого отца. Потом, наконец, выдавливает: - Отца убил. И меня, значит, убьешь. Басманов не возражает. Поздно. В последний час Басманов хотел бы злиться, но не может. Силится вспомнить, как царь забавлялся, делая ему больно, но в голову лезет совсем другое. На двадцатую басмановскую весну царь позвал его в кладовую — вторую, ту, в которую он чужих не водил, и даже послам ее не показывал. Басманов уж и представлять боялся, что же там такое тайное! А оказалось — ничего. Стол посредине, на нем ларец. Царь постоял, помедлил, ларец открыл и достал пару серёг. Протянул молча и вышел. Басманов надел их на следующий вечер. Не на люди, конечно, а когда к царю собирался идти. Тот как увидел их, аж побледнел. Басманов уже и с жизнью попрощался. Царь поднялся, прошёл к окну, долго молчал. Басманов стоял ни жив, ни мертв. Кинуться снимать — глупо. Да и зачем же дарил, если не хотел в них видеть? А царь, не поворачиваясь, вдруг тихо признался: - То Настины. И мучить Басманова не стал той ночью. Но и обратно не отослал, оставил подле себя до самого утра. Больше Басманов их не снимал, сережки царицыны. Шуток об этом было много, но это его не беспокоило. Пускай шутят, псы. Казнь близится. Басманов чувствует себя спокойным на удивление, как если бы уже умер. Даже руки как будто начали холодеть. Он этого не замечает, пока перед самым эшафотом не подходит к царскому трону. - Ничего не хочешь сказать мне, Феденька? - усмехается царь. Басманову эта мина знакома. Та, за которой царь прячет разочарование, страх и тоску. Которую надевает, чтобы после казни очередного любимца казаться веселым на пиру. Только Басманов знает, что после царь отсылает от себя всех и сидит один до рассвета, не спит. Говорит, сны дурные мучают. Басманов молча потягивает руку и вкладывает серьги в царскую ладонь. Она горячая, а руки у Басманова ледяные. Собачьи глаза под тяжёлыми веками смотрят в ужасе, будто царь и правда получил весточку с того света. - Быть мне теперь твоим кошмаром, - грустно усмехается Басманов. И, развернувшись, подымается на эшафот.