Чаша огня.

      Камень Манве был небесно-голубым, как небо, что родилось из его глаз. Мой - иссиня-черным. "Цвет твоей души,"- говорила она, лаская его обсидиановую темноту узкими длинными пальцами. Кроваво-красным, как слезы и пламя души Феанора, оказался последний из трех. Варда примеряла каждый из них, холодно поджав губы, устремив взгляд к звездам, словно советуясь с ними. Те подмигивали, посылая ответ, слышный только ей. В следующий раз, когда я увидел Сильмариллы, они были прозрачно-белыми, и блеск их стал невыносим. Я не смог отличить, в каком из них заключена моя душа. Мою ярость тогда ощутило каждое живое создание в Арде. ...Какая бы мысль не одолевала твой разум, чем бы ты ни был занят, сияние их не отпускает тебя. Замираешь - и взгляд стекленеет, дробится гранями. Прекращается любое обсуждение, любой процесс: ты исчезаешь в своих покоях и надолго остаешься там, наедине с Сильмариллами. Лишь однажды ты коснулся их жадного света и проклят их близостью с тех пор. Я не знаю способа отвлечь тебя.       Кровь, что лилась вчера, нынче стала вином. Крепким, обжигающим гортань. Дикий вой и лязг мечей накануне. Пьяные крики, показные, словно насмешка, драки - сегодня. Песни победы, чернее, чем наречие, на котором они сложены, терзают слух здесь и сейчас. - Где он? - Взгляд ощупывает каждую тварь в зале холодно и цепко. - Где Саурон? - Неужели опять сбежал. - Повелитель...он отказался прийти. Он сказал - рано праздновать и ничего еще... Тьма плещет из глаз Мелькора, опутывает, лишает воли тех, кто осмелился ответить на его вопросы. Тьма забирает их жизни так легко.       Один бой может решить исход всей войны. Один день не в состоянии убрать следы ни одной битвы. Мелькор поднимается на одну из высочайших точек Ангбанда, и отблеск пламени ослепляет его. Стена огня беснуется в долине: Ард-гален горит уже несколько дней и ночей, и никакой дождь не в состоянии погасить пламени, разбуженного Тьмой. Капли тяжело падают из набухших желтизной туч. Слезы Арды. Едкие, удушливые, как тот ветер, что первым накрыл владения эльфийских князей. Строгие косые линии дождя рассекает неистовая певучая грация меча. Клинок великолепен. Его гармония идеальна: твердый и гибкий, стойкий и упругий одновременно, он режет воздух с задорным свистом, рубит его на клочки. В рукояти плещутся кровью рубины, на конце ее скалит пасть черный волк. Откуда ты взял его, Огненный? - Один из преданных Ороме эльфов опрометчиво потрясал им передо мной. - Сложный выпад завершается прямой рукой и мечом, словно бы направленным острием прямо в сердце Врага мира. Саурон дышит легко, выпрямляя горделивую голову, смотрит на Мелькора насмешливо. - Негоже такому прекрасному оружию умирать под грудой тел, не правда ли, Повелитель? - Почему ты не пожелал отпраздновать мою победу, Саурон? - Хищная бледная рука сжимает золотую чашу с силой, отчего ее идеальная окружность сминается по краям. Майа лишь скалится в ответ, не сводя с вала горячих глаз. - Ничего еще не завершено. Праздновать. Рано. - Саурон убирает меч в ножны, усыпанные рубинами так, что издалека кажутся облитыми кровью. Он подходит к самому краю, не страшась ни обрыва, ни ветра, и в каждом его движении ощущается мощь пламени. Огонь - стихия майа, его колыбель. Весь мир сейчас стал огнем. И Саурон наслаждается этим. Тучи сгущаются, нависают, словно прислушиваясь, безумный ветер нашептывает что-то Гортхауру. Он улыбается зло, любуется огнем в долине, взметнувшимся к небесам, пожирающим землю. Костер, заполыхавший его волей. Все стихии в его власти. Словно это он - вала, а не тот, кто приближается сейчас к нему, втыкая холодные черные иглы взгляда в его стройный стан. Кубок скользит из рук Мелькора в ладонь майа. - Не заставляй меня ждать. - В ответ лишь кривая ухмылка, и той Моргот не замечает, стремительно покидая вершину.       Спальня Мелькора. Роскошь и темнота: в ней нет ни окон, ни бойниц. Отблеск огня в долине не проникает в эти покои. Вместо него алый шелк покрывал. Вместо песен ветра - шипение прогорающих в янтарь свечей. - Этот льдистый блеск в твоих глазах я заметил сразу. Таким со временем стал взгляд Феанора: пламя превратилось в угли и пепел и смешалось с землей. Все, кто любил и почитал Элберет, смотрели на мир оловянными глазами мертвецов. Ты был лучшим из них, и твой огонь еще не угас. Я забрал тебя... - Не помню ничего такого, - со звоном Саурон ставит возле кровати чашу, все еще полную бордово-черного вина. Значит, так и не пригубил. - В первую ночь ты плакал кровавыми слезами. Я смахнул их - и рубиновые нити протянулись от тебя ко мне. Я сделал из них перевязь - мой первый подарок тебе. Мелькор наблюдает, как майа освобождается от одежды. Поспешно, порывисто, что выдает его нервозность. Смотрит злобно, накидывается, яростно целуя. - Не знал, что ты носишься с этими воспоминаниями...Владыка, - Саурон прокусывает собственную губу, слизывает и снова целует. Тяжелый привкус во рту, теплая, зачарованная самой сущностью майа кровь опаляет изнутри. Хоровод огня закручивается перед глазами Мелькора, он вливает вино в рот Гортхауру, ловит языком убегающие струйки. Кубок в руках сминается податливо, а тело майа под ним - в противовес - бунтует, огрызается, раскрывается, как хищный цветок. - Свяжу. Закую в кандалы, как узника. - На лицо Саурона ложится черная, обгорелая рука. Его зрачки расширяются, насмешкой полнится взгляд, а губы захватывают один за другим обугленные пальцы и посасывают. Мелькор пропускает вдох, перед его глазами все плывет. Он переворачивает майа на живот, до крови впиваясь пальцами в его бедра, причиняя боль и себе, и ему. Входит, проталкиваясь на глубину, до основания, прижимается грудью к обжигающе-горячей спине майа. Саурон глотает стоны, кусает пряди, выгибаясь, подгоняет вала, отдаваясь бесстыдно. Он не видит, как Мелькор с гримасой боли на лице подносит к его спине сияющий нестерпимым светом камень. Жжение - рваное, всепроникающее - захватывает тело майа, заставляет кричать, как кричали его жертвы на поле боя, как замученные в темницах пленники. Черными змеями расползается магия Сильмарилла по коже, а сам камень блекнет, наливается темной силой обоих владык. Выплескиваясь в последних, самый сладких, рывках, ускользая в беспамятство, они и там продолжают ощущать эту боль и необычайное единение друг с другом.       Камень Манве был небесно-голубым, как небо, что родилось из его глаз. Мой - иссиня-черным. Цвета моей души. Есть раны, которые не заживают, ночи, которые не забываются. - Может, ты станцуешь для меня? - Голос вала сочится ядом. - Ни слова больше, - с глухим рычанием майа покрывает тело Мелькора поцелуями и укусами, царапинами, и воспоминания покидают его с кровью.