Субординация

Зинченко тяжело дышит и кладёт ладонь на затылок стажёра, заставляя вобрать глубже. Уверенность Лёши крепнет - и это не эфемизм. Таким предложением мог бы начинаться его автобиографический роман. В стихах. На манжетах. Рубашка у командира новая - Гущин давно уже видел все оттенки белого и тёмно-синего из гардероба своего соседа. Сегодня же - голубая, едва просвечивающая все чудесные подробности напряжённой груди. Раз в неделю - тренировки в учебке Внуково. Иначе никак, рейсы ушли под ноль, а служебные грузы подъедут только дней через десять. Гущин утыкается лбом в ледяную пряжку ремня. - Ну что ты делаешь? - шипит Зинченко, отстранясь так, словно бубонная чума уже вошла в город и выбрала первой жертвой незадачливого стажёра. Она ведь и вправду вошла. С этой рубашкой. - Я уверенно сокращаю расстояние между объектами. Вот наглый щенок. Наверняка он думает сейчас что-то вроде этого. Лёша пьяно улыбается - ленивая истома заливает глаза вместе с потом. В Москве - плюс тридцать. И какого чёрта он всё ещё одет? Леонид Саввич молчит, насупившись. В кресле больше похож на чиновника, чем на пилота первого класса. - Ну не смей сердиться. Ох, какой риск. Гущин прикладывает все силы к тому, чтобы мягко созерцать приборную доску, пока возмущённый донельзя Зинченко яростно сверлит его взглядом. - Гущин. Я - твой начальник. - Да что я, спорю, что ли? - ехидно ухмыльнувшись, парирует стажёр. Какой же забавный. Вот-вот задохнётся от таких впечатлений. Лёша решает плюнуть на точку кипения. - Поцелуйте меня сейчас же, командир. Иначе я пост покину, и вам придётся меня списать... - Да ты... -... за негодностью к службе. -... совсем, я смотрю, ошалел. - И наказывать некого будет. Лицо Зинченко вмиг приобретает угрюмое выражение. - Давно пора уволить тебя. За лобовым стеклом что-то падает, звонко разбившись о бетонный пол. Люстра? - рассеянно думает Гущин под ускоренный темп крови в висках. Тук-тук. Тук-тук. Всё происходит в одно мгновение - Зинченко подаётся вперёд. Сильный удар - предплечье - так, чтобы вмять в кресло. Сухие губы мажут мимо, по трёхдневной щетине. Остановить его мягко, ласково, рукой на щеке. Впустить язык. Леонид Саввич, как истинный лётчик, обрывает поцелуй незатейливо - будто посадив самолёт. Затем деловито закатывает рукава и пускает лайнер в движение. Мелкие шрамы у кистей завораживают, но смотреть нельзя, нет, никак. Нельзя ему больше смотреть, да и куда он посмотрит? Лёше кажется, что вокруг заплясали индийские девадаси. - Командор. Давайте как-нибудь нормально поговорим? - О чём? - Ну вот... об этом обо всём. Бледные пальцы Зинченко дают разряд почище оголённого провода. Исступлённо сжав запястье стажёра, он сглатывает и отпускает. - Вечером. Как всегда. Гущину вдруг хочется наклониться и поцеловать эту слабую и неверную руку. - Ребят! Вам там не пора? - милый, какой же славный и милый вахтёр дядя Паша. Лёша улыбается в никуда и гладит пряжку своего ремня безопасности. Желания можно прятать. До поры до времени. - Минута, дядь Паш, ровно минута! Лоб Зинченко состоит из складок и резких морщин. - Товарищ командир. - Да? - Я очень хочу поговорить. - Я тоже, стажёр.