mixtape: after dark.mp3

— И что теперь? Они сидят в машине скорой помощи друг напротив друга, рядом суетятся врачи, подключают какие-то приборы, что-то колют в голубоватые чёткие вены, прорисовывающиеся на бледном запястье. Кто-то стягивает с Юнги наушники и обматывает их вокруг плеера, чтобы потом убрать его в прозрачный пластиковый пакет. Парень напротив — чёрная куртка, надвинутый на глаза капюшон, скрывающий почти всё лицо, кроме пухлых хмурых губ — пожимает плечами. — Отвезут тебя в больницу, начнут операцию, ты не доживёшь до конца. Запишут время смерти, а мы с тобой пойдём по своим делам. Собственное запястье, замершее неподвижно на краю каталки, кажется каким-то совсем маленьким, чахлым, ребро ладони стёсано в кровь. Кольцо, которое Юнги купил на распродаже этой осенью, тускло блестит и чем-то неуловимо раздражает. Если бы мог, Юнги бы его уже снял, но пары минут хватило, чтобы понять, что он не имеет никакого отношения к материальному миру. Через него уже прошёл офицер полиции, да и тут, в машине, медики то и дело задевают его колени и наступают ему на ноги. Ощущение странное — мягко говоря. Словно Юнги то ли жидкий, то ли какой-то газообразный, и люди и предметы просто просачиваются сквозь него. Забавно, что он как-то может сидеть — хотя, кто знает, может, он парит? Надо спросить. Последствия это отделённости от тела или нет, но Юнги как-то очень спокойно и всё равно, абсолютный chill, ноль градусов по Цельсию. Вот перед ним — он сам, едва живой, с этим трепыхающимся сердцем, развороченными внутренностями — этого не видно, но так сказал кто-то из медиков, — лицо бледное, обескровленное. Наверное, Юнги должно быть страшно за себя, страшно умирать, но нет — всё воспринимается отстранённо, приглушённо, словно из-за мутного стекла — так, очертания чувств. — Что у нас за дела и где? — спрашивает Юнги, и хмурые губы в ответ улыбаются самым уголком. — Увидишь. Юнги фыркает, но больше об этом не спрашивает. За узкими окнами мелькают фасады зданий, неподвижные занавески третьих-четвёртых этажей. Снаружи шумят двигателями машины, и Юнги представляет, как они освобождают дорогу, когда включается сирена скорой помощи. Он столько раз видел подобное, провожал взглядом мерцающий красным сигнал, а вот оказался внутри, в самом центре механизма. Это как всю жизнь разглядывать часы, а потом оказаться потерянным между шестерёнок. Только больнее. Живот и грудину жжёт и покалывает, тупая и далёкая боль, слабые её отголоски, призраки. Юнги прикладывает руку к солнечному сплетению, пытается не то расслышать, не то почувствовать что-то: слабое шевеление жизни внутри, но всё тихо; сердце не ударяется в ладонь, сердце пытается биться в метре от него, надёжно спрятанное под рёбрами. Кажется, что все чувства Юнги тоже остались заперты вместе с ним. Машина останавливается у больницы, каталку с Юнги выгружают наружу. Его лицо из голубовато-зелёного красится в просто белый, холодный и нежный. — Пойдёшь? — спрашивает чувак в капюшоне, повернув голову и провожая взглядом медиков, торопящихся к входу в больницу. Юнги качает головой: — Не хочу, — и не врёт ведь. — И правильно. Делать тебе там нечего, поверь. И вообще мало кого обрадует вид собственных внутренностей. Они выбираются из машины на больничный двор, становятся неподалёку от главного входа. Юнги разглядывает снующих туда-сюда людей: пациентов, врачей, посетителей — и гадает, позвонили ли уже его родителям и забил ли тревогу Хосок. — Курить хочется, — бормочет Юнги и лениво чешет запястье. Щурится на солнце, запрокинув голову и пытаясь понять, на какой этаж его повезли. Какое-то чутьё, что-то вроде нити, протянувшейся между телом Юнги и вот этим духом? призраком? — чёрт знает — подсказывает, что он на шестом. — В другой жизни покуришь. — Очень смешно. Хмурый рот растягивается в широкой улыбке, между губ мелькает край белых крепких зубов. — Шутки про смерть становятся в тысячу раз забавнее, когда ты мёртв. — Ещё нет, — поправляет Юнги и хмурится. — Ещё нет, — отзываются ему в ответ. Бригада медиков вылетает из дверей, в руках какие-то сумки. Они забираются в машину, в которой доставили Юнги, и спустя минуту стремительно срываются с места. Юнги провожает машину взглядом до угла, а потом она скрывается из виду. — Не знаю, сколько там в секунду умирает людей, но тебе одному, наверное, было бы тяжело разобраться со всеми? Чувак в капюшоне хлопает себя по карманам, покачивается из стороны в сторону, словно пританцовывает. — Вроде того. Но нас хватает, парень. Мы везде. Он так говорит это "мы", что Юнги прошибает дрожь. Так странно: Юнги вот оказался где-то на задворках жизни, а мир не останавливается ни на мгновение. Бурлит, пенится, грозится выплеснуться за какие-то невидимые, ненадёжные края. Хосоку уже должны были сказать, хотя Юнги не уверен, как быстро всё это делается. У них были такие планы: протусить всю ночь сначала у Хосока на квартире, потом в клубе, а потом где упадут. Напиться в хламину, потому что иногда просто надо, а тут ещё даже повод представился — Юнги вчера закончил свой микстейп и отправил его в пару компаний со стойким ощущением, что с него-то всё и начнётся по-настоящему. Будет смешно, если его треки взорвут чарты — посмертно. Юнги касается по привычке кармана джинсов, там плеер — точно такой же, какой забрали медики, с загруженным на него микстейпом. Юнги слушал его сегодня, пока шёл к Хосоку, в автобусе и метро, на полной громкости, когда собственный голос перекрывал все остальные звуки и заполнял голову. Юнги слушал, и кивал в такт головой, и верил в себя — стопроцентно, всем сердцем верил. Начало последнего трека, бит — мощный и отзывающийся дрожью во всём теле. Мощный удар где-то сбоку и одновременно везде. Юнги даже ничего не услышал за наушниками. Открыл глаза, повернул голову, а рядом был этот, в капюшоне. Щёлкал рассеяно зажигалкой. Голос у него — низкий, грудной, чуть смешливый: — Ну привет. И одного этого хватило, чтобы как-то понять, что Юнги в дерьме. В полнейшем, мать его, дерьмище. — Эй, — окликает чувака Юнги, сам толком не решив, чего хочет. Тот поднимает голову выжидающе, дёргает молнию на вороте куртки. Юнги пожёвывает губу задумчиво, а потом медленно произносит: — У меня есть шанс выжить? Губы улыбаются шире, раздвигаются сильнее, обнажая ровные ряды зубов. — Не могу исключить такой возможности. — И ты, конечно, не скажешь мне, что для этого нужно сделать? В этот раз улыбаются оба — и в этом больше зубов и вызова, чем могло бы показаться на первый взгляд. — Хочешь немного потрясающей музыки? — А ты скромняга. — Что есть, то есть. Юнги достаёт плеер, распутывает наушники, один оставляет себе, другой протягивает чуваку. — Как тебя зовут? — Намджун. Юнги кивает, наблюдая за тем, как наушник исчезает под краем капюшона. — Хорошо, Намджун. Сейчас ты услышишь что-то, чего не слышал ни живым, ни мёртвым. И, — Юнги облизывает пересохшие губы, — если тебе понравится, как насчёт того, чтобы вернуть меня к жизни? Намджун смеётся хрипло и вполне себе добродушно. — Это заранее проигрышная сделка, — и, чуть склонившись к Юнги, протягивает затянутую в чёрную перчатку ладонь. Если бы Юнги был в своём теле, у него бы, наверное, вспотели от волнения руки, но так — так даже лучше. Он сжимает в пальцах мягкую, но сильную ладонь, и жмёт на плэй. Намджун вспыхивает почти мгновенно. Оранжевые языки пламени облизывают его голову и плечи, спускаются по спине, но Намджун не обращает на это никакого внимания. Его губы расслаблены и ленивы, словно всё происходящее его просто забавляет. Юнги хочет дёрнуться в сторону, куда-нибудь подальше, но он почему-то стоит, окаменевший и поражённый, таращится на пламя и поднимающийся к небу дым. — Что за дерьмо, — шепчет Юнги, но Намджун только прикладывает к губам палец: тихо. Качает головой под музыку, довольно хмыкает на одной из строчек трека. Пламя пожирает его спину, ревёт и дышит жаром. К больнице подъезжает такси, из него вываливается Хосок, бледный и встрёпанный, он пролетает в метре от места, где стоит Юнги и горит Намджун, и вбегает в двери больницы. Это просто смешно. Броситься следом, окликнуть, эй, Хосок, я здесь, здесь, мать твою— Намджун крепко сжимает его ладонь, вскидывает победно подбородок, и на секунду Юнги видит под краем капюшона совершенно мёртвые чёрные глаза. Как он вообще попадает пальцем по паузе — чёрт разберёт. Музыка обрывается, но Намджун выпускает его руку не сразу. Вытаскивает сначала наушник, потом поводит головой из стороны в сторону. Говорит: — Это было неплохо. И только после этого разжимает хватку. Пламя гаснет — слабеет и затухает совсем, только жарит от Намджуна всё так же. Юнги отскакивает от него, сглатывает тяжело — испуганно. — Поднимись к себе. Я не пойду, не люблю запах больниц. Намджун делает шаг назад, и ещё один, и ещё. Отворачивается наконец и уходит неторопливо куда-то в сторону стоянки для машин скорой помощи. В груди всего на секунду, но ударяет — гулко и жадно, потом снова становится тихо. Юнги стоит так ещё пару минут, не в силах сдвинуться с места. Потом отмирает, вскидывается — и на всём ходу влетает в двери больницы. Хосок говорит, что два дня они искусственно поддерживают его жизнь и молятся, потому что сделать хоть что-то ещё просто не могут. Первую ночь мать плачет, а на утро у неё седеет полголовы. Юнги слушает вполуха, разглядывая небо за окном — чистое и ясное, насыщенного голубого цвета: — И не выпили даже. Это его способ сказать "прости за испорченные выходные" и "мне жаль, что вам пришлось волноваться". Хосок ничего не отвечает, и его молчание — гнетущее и почти злое. Юнги угадывает за ним невысказанное "ты чёртов кретин". Юнги не отрицает. — Что там с микстейпом? Кто-нибудь ответил? Он оборачивается ровно в тот момент, когда Хосок закусывает губу и виновато опускает взгляд — этого хватает, и хорошо, наверное, что Юнги почти ничего не чувствует под обезболивающими. — Подай мне мой плеер. Хосок скрипит стулом, сгребает плеер с тумбочки и надевает на Юнги наушники. Его движения заботливые и аккуратные, и от этого Юнги хочется злиться, но даже это выходит как-то вполсилы. Хосок включает его микстейп, с самого первого трека и ставит альбом по кругу. Юнги улыбается ему слабо, откидывается поудобней на подушку и прикрывает глаза. Собственный голос несёт с собой тексты, и Юнги словно в какой-то момент оказывается за пределами палаты. Сидит у себя в комнате, на дворе ночь, только за окном тускло светят фонари, а он редактирует заметки, экспериментирует со звуком — и всё в нём живёт и дышит. А сейчас вот — совсем глухо. — Блять, — шепчет Юнги, закрывает глаза ладонью. Кровать прогибается под Хосоком, и запястья касаются прохладные пальцы. Юнги читает поверх музыки о том, что огонь в его сердце никогда не угаснет, и от этого хочется безвольно, беспомощно скулить. Юнги отворачивается, утыкается носом в подушку и жмурится до ярких пятен под веками. Что-то в нём всё-таки умирает.