Чёрной змее неведомо.

- Ты прекратишь свои недопустимые действия по отношению к брату. Звучит как приговор. Приговором и является. Янцзу зло и упрямо сжимает губы, но вынужденно покорно кивает. С отцом не спорят. Вердикт суда без права апелляции. Когда началась его болезненная одержимость, Ян вряд ли бы смог определить. Просто в какой-то момент без прикосновений к Фейлону день становился адом. Благо, младший брат не видел ничего страшного и непристойного в том, чтобы обнимать в ответ. А вот Янцзу видел. Янцзу понимал, что ступил на дорогу, с которой пути, кроме как в пропасть, нет. И не мог отказаться. Прижимался губами к виску любимца, называл своим сокровищем, потом поправлялся – сокровищем семьи. Андрогинно красивый младшенький смотрел честными карими глазами и охотно сгибал колени, давая себя покружить. Янцзу был почти счастлив. Только в сердце злобной черной змеей сворачивалось что-то, чему он пока затруднялся дать имя. А потом его позвал к себе отец. Его одного. Отобрал одним словом единственное любимое сокровище. Ян отводил взгляд, не споря, и по третьему – или уже пятому? – кругу выслушивал порицания в своих неконтролируемых плотских желаниях. - Приучив своего чистого душой брата к подобному, ты очерняешь его своей похотью. И ты прекратишь это сам. Словно через толщу воды Ян слышит, как отдан приказ позвать Фейлона. И тот, конечно же, торопится прийти. Здоровается с отцом… подходит и обвивает Яна за талию, доверчивым жестом укладывает голову ему на плечо. - Итак, Ян, - отец зол. Фейлон обеспокоенно заглядывает в лицо брата, недоумевая. Ян судорожно облизывает губы. Последний раз, когда он чувствует Фея так близко… - Янцзу. Он сдается. Пытается покривить улыбку, чтобы не испугать. - Фей. Мы не дети уже… нам более не стоит в дальнейшем вести себя подобным образом, - тихо произносит он. Хочется прижать к себе вздрогнувшего младшенького. И нельзя. - Дальше, Янцзу. Слова в горле застревают непроглоченным комом. - Ты слишком слаб, чтобы сказать сам? Ты близок к тому, чтобы разочаровать меня. Можно подумать, в первый или в последний раз. Фейлон – гений. Сокровище Байше. Не то, что его старший брат. Фейлона отсылают первым. Черная змея в груди Янцзу приоткрывает пасть, неуверенно пробуя шипеть. - Ты более не посмеешь притронуться к своему брату. - Да, отец. С едва заметных белых клыков падает первая капля яда, отравляя. Ян чуть покачивается. Если не смотреть пристально, можно счесть, что полы одежды трогает легкий вечерок. - Ян!... Конечно, стоит появиться в коридоре, Фей кидается к нему – и замирает, натолкнувшись на невидимую стену запрета. Янцзу устало качает головой. - Ты все равно останешься моим драгоценным сокровищем. Сокровищем Байше… Змея в груди растет с каждым днем. Вытесняет, заменяет собой боль. Ян изматывает себя в зале, чтобы ночью засыпать хоть ненадолго. Но, следуя словам наставника, - все тренировки бесполезны, если в них не вкладывается часть души. Выполняя распоряжение, разбудившее змею, Ян больше не приходит ночами к брату. Не обнимает. Не слушает сонное дыхание… не целует. До крови обкусывает собственные губы, медленно сходя с ума. - Ян… Младший брат приходит сам, когда Янцзу лежит с лихорадкой и смотрит в стену, беседуя с вольготно расположившейся на подушке черной змеей. - Тебе нельзя здесь быть. Фейлон недовольно передергивает плечами и садится подле постели, неловко оправляя рукава. - Ты не рад меня видеть? Ян молчит. Змея, зло шипя, уползает на место – в сердце болеющего юноши. - Рад, - наконец, сознается Ян. Сжимает зубы и не выдерживает. – Дотронешься? Прикасаться было запрещено ему. Не Фейлону. Влажных темных волос осторожно касается узкая и сильная ладонь. Янцзу горько кривится. - Это неприятно даже тебе. Я знаю. К руке... будет достаточно, Фей. Ладонь Фейлона так торопливо перемещается на плечо, что сдержать смешок не получается. Конечно, он же все слышит. Что у Фейлона – волосы так прекрасны, что их жалко стричь, и потому брат так охотно сейчас носит прическу, сделавшую честь любой девушке. Что у его брата – у него, Янцзу – каждый раз такой вид, словно он забыл вымыть голову. Жесткие, неприятные даже при малейшем прикосновении, а зачастую выглядящие так неопрятно, словно их обладатель живет как минимум в одной из узких улочек, по которым и пройти нельзя, не испачкавшись в нечистотах. Со временем Ян научился бороться с подводящей деталью внешности, выбрав вполне пристойно выглядящую прическу, а вот трогать все равно бы никому не посоветовал. Пробуждение у него не из приятных. Задремавший под мерное поглаживание Ян никак не может взять в толк, отчего его так немилосердно встряхивают – ровно до тех пор, пока не раздается окрик отца. Приходится открыть глаза и торопливо сесть. - Твой брат находился здесь слишком долго, - цедит Тайрен. – Ты посмел ослушаться? Ян качает головой. В рту сухо и кисло. - Я уснул. Фей… приходил?... - Не лги. Служанка сказала, что ты с ним беседовал. Так вот откуда… Черная змея охотно и зло выгибает голову, готовя клыки для удара. - Встать. Ян выполняет, шатается. Едва заметный кивок Тайрена – в живот юноши врезается кулак одного из телохранителей. А пол оказывается слишком близко. - Желаешь что-то сказать в свое оправдание? - Я… заслужил… - выдавливает Янцзу. Змея обвивается вокруг комка боли в животе. Пьет боль, как самый вожделенный напиток. Янцзу прекрасно знает, что отцу на него жалуются все. А ведь проходит менее года с той тяжелой болезни. Служанки сетуют, что он никому не позволяет заботиться о себе. Ян позволяет лишь короткий осмотр врачу, наотрез отказывается от массажа, от любых действий со своим телом. Наставник уже точно уведомил главу Байше, что старший сын семьи перестал посещать тренировки, отговариваясь занятостью. Что за радость раз за разом выполнять надоевшие упражнения, если всего результата – в который раз уже звучащий укор в том, что у ученика отвратительно застоявшаяся ци? Неумение работать с собой, нежелание стараться. Зато черная змея ластится к кривящимся в усмешке губам. - У вашего сына и ранее были похожие симптомы. Недостаточность контроля, которые я связывал с его общей холодностью, - говорит наставник отцу. Ян прислоняется к стене, скрещивает на груди руки. Ни капли укора совести в том, что он подслушивает разговор старших. Сознательно, намеренно подслушивает. - И как это исправлялось ранее? – отец ожидаемо недоволен. - Он в достаточной мере справлялся сам. К тому же, его близкое общение с младшим братом помогало… течению энергии. Словно поток чистого ручья помогает обновиться застоявшейся реке. Сейчас это – затянутый тиной омут. Оттого и болен. Оттого и так пал перед своими желаниями… Вот как. Наставник, оказывается, прекрасно осведомлен, чем Ян вызвал такую немилость. Оказывается, у него не чистая река ци – омут. Застоявшийся… хорошо, не загнивающий. Вечером его снова вызывает отец. Отчитывает за невнимательность к себе. Напоминает, что Ян принадлежит изначально Байше, и лишь потом – самому себе. - Ты должен искоренить свои недостатки. Не слушаешь наставника и меня – выбери того, с кем пожелаешь говорить. Янцзу смотрит через пелену змеиных глаз. Открыть бы рот, с клыков упадет прозрачная капля… Наваждение. - Безразлично, - произносит он после приличествующей благодарности за участие. Змея нетерпеливо подталкивает в подбородок. Ян выгибает губы в усмешке. – Мужчину. Спокойного. Ласкового. Воздух покидает легкие с ударом. Когда Тайрен успел дать знак телохранителю? Больно. Достаточно больно, чтобы несколько дней отказываться от еды. Змея восторженно обвивается вокруг рук, вцепившихся в ковер. - Ты смеешь любовника себе просить? Змеиная голова покачивается под собственное шипение. Щекочет висок раздвоенным языком. - Отнюдь… нет, - выдыхает Ян. И поднимает взгляд. – Устал… слышать… лишь упреки. Приказ уйти он скорее угадывает, чем слышит. И все же Тайрен заботится о своих сыновьях. Обоих, как бы не был непочтителен старший. Старик пришел тогда ближе к вечеру, когда Ян, прижимая ладонь к ноющему после удара животу, сжимал зубы и сражался с алгебраическими уравнениями. Так казалось легче. Хотя болеть обещало еще пару дней. Люди Триады умели бить на поражение, и не сильно задумывались, выполняя приказ Тайрена, нейтрализуют ли угрозу или наказывают сгрубившего отцу юношу. Глаза слезились, хотелось есть, и Ян понимал – нельзя. Будет больнее. Потому и не был рад незваному визитеру. Смотрел в упор, кривя губы, по которым, утешая, скользил раздвоенный язык змеи. - И не поздороваетесь со мной, молодой человек? - Добрый вечер, - почти выплюнул Ян. – Кажется, я никого не ждал. Наследник Триады быстро учился быть высокомерным. - И то правда, - согласился с ним старик. – Тайрен попросил с вами побеседовать, в виду вашего дурного здоровья… Ян вздрогнул и быстро встал, начав было извиняться за неучтивость… и согнулся от приступа боли. Сжал жесткую ткань, судорожно опираясь на стол. С губ капнула то ли прозрачная слюна, то ли яд с клыков змеи. Старик только головой покачал. - Сидите уже, молодой человек… отодвинуть стул я способен сам. И кто ж вас? Янцзу сел, сгибаясь и упрашивая боль уняться поскорее. Та, конечно же, не слушалась, радуя змею. Поверх его намертво сжатых пальцев легла сухая морщинистая кисть, осторожно отводя его руку в сторону. Ян притих и послушался, только яд продолжал капать с клыков змеи, пока по месту удара осторожно провели, не надавливая. - Да уж… вас явно ни приласкать, ни пожалеть некому, - сочувственно проговорил старик, придвигаясь ближе. – Посидите малость, полечу вас. Не волшебник, конечно, но хоть полегче станет… В том, что гость - не волшебник, Ян сильно засомневался. Боль отступила вместе с недовольной змеей, стаскивая с глаз мутную пленку. - Я такой идиот, - прошептал Янцзу, как только до сознания дошло, как неуважительно он себя только что вел с мастером. – Я совсем не хотел вас оскорбить… - Была бы у меня хоть капля сомнения в обратном, я с вами бы и не поздоровался, молодой человек, - спокойно оборвал его старик. - Янцзу… Ян. Как вам захочется, - уничтожено и виновато подсказал он мастеру. – Вы действительно… вылечили... - Несомненно, - только слегка качнул головой тот. – Физически восстановитесь сами. Остальное я поправил. Кто бы с вами не поступил таким образом, не позволяйте ситуации повториться. Вам понятно?... А теперь поговорим, если вы готовы. Янцзу был готов на все. И потому заговорил – зло, срываясь на грубейшие обороты и крик. А его не прерывали. Только иногда задавали вопросы. Только когда Янцзу замолчал сам, сплевывая кровь с прокушенной змеей губы, старик задумчиво погладил его по макушке. И сказал, что теперь пришло его время говорить, а для Янцзу время – слушать… В итоге Ян засыпает, свернувшись клубком и положив измученную голову на колени к старику, которого попросили побеседовать с молодым наследником, «сбившемся с пути». Для себя он услышал в негромких словах то, что показалось выходом. - Слишком застоявшаяся ци, - часом позже сообщает старый учитель, огорченно качая головой. – А под ней – разлом, незаживающая рана. Вашего сына в последний год не мучило что-то, в чем он винит лишь себя? Что-то, что он не в силах исправить? - Янцзу в своей распущенности вожделеет брата, - хмурится Тайрен. - Я бы хотел видеть вашего младшего сына. Фейлон появляется ярким лучом вечернего солнца. На зов отца он всегда спешит, как за желанным подарком. - Позволь мастеру осмотреть себя, - звучит приказ. Фейлон немного растерянно смаргивает. Смирно стоит, с отчаянным любопытством следя за тем, как над его одеждой проводят ладонью, словно изучают что-то, невидимое глазу. - Прекрасен, - выносит вердикт старый мастер. – Взбалмошный, эмоциональный, порывистый… и половину времени, отведенного для медитации, занят явно не тем… книги, молодой человек? Фейлон едва сдерживает смущенное восклицание. Торопливо склоняется в обещании исправиться. - Молодость прекрасна… немного выдержанности – и довольно, - улыбается старый мастер. Качает головой, обращаясь уже к Тайрену. – Полагаю, до запрета именно Фейлон помогал вашему старшему сыну справиться с разломом… не похоть причина застоя. Это последствие. Фейлон неловко переступает с ноги на ногу и осторожно трогает рукав мастера. - Ян болен? – тихо шепчет он. – Я могу ему помочь?... Ответ отца резок и не подлежит обсуждению. Категоричный запрет. Янцзу должен справиться сам, иначе он недостоин возложенных на него надежд. Змея шипит ласково, успокаивающе. Змея рассказывает, как прекрасно погружать клыки в неотравленную плоть. Ян улыбается, усевшись на пол в своей комнате, и вместо медитации снова слушает свое личное безумие. Змея сожалеет, что нельзя больше ласкать драгоценное сокровище… единственная, кто сожалеет вместе с Янцзу. «Ты должен найти источник, который поможет твоей ци двигаться. У тебя слишком много утекает в разлом», - тихо рассказывал ему старый мастер. Ян молчал и думал, что сейчас желал бы покоя, а не движения. Впрочем, и это симптом застоя, как только что ему сказали. Только нет его, этого источника. У воды Янцзу становилось тошно, огонь возненавидела черная змея. Ян слегка покачивается, не осознавая, что ушел в глубочайшую медитацию, прислушиваясь к шепоту своего безумия. Прекрасная и чистая вспышка привлекает его внимание. Ян приходит в себя, судорожно глотая воздух. Незамутненная боль. Энергия в чистом виде. Он лишь коснулся ее, не веря себе – и его вышвырнуло вон. Змеи рядом нет, но Ян не замечает, поднимаясь и почти бегом отправляясь на поиски зачаровавшей вспышки. Коридоры, лестницы. Он задыхается, но не может найти. Наверное, слуги уже доложили отцу, что старший сын снова ведет себя дурно. Расстегнутый воротник, торопливые шаги. Совсем неприемлемый вид. Яну безразлично. Подвал оказывается последним местом, куда он спускается. И замирает, пораженный острой и вожделенной волной. «Водоем, в котором стоит вода, не утекая и не обновляясь, затягивается тиной. И умирает», - говорит ему старый мастер. – «Ты все чаще будешь искать покоя, пока не остановишься совсем». Этот подвал за глаза называют «пыточной камерой». Ян толкает дверь и прикрывает глаза – так невыносим аромат боли, так оглушающее громок вопль. - Молодой господин что-то желает? Янцзу взмахом велит ошеломленному палачу умолкнуть. Проходит внутрь, не озаботившись прикрыть дверь, и садится за стол. - Мне нужно место для медитации, - сообщает он. – Не обращайте на меня внимание. Продолжайте. Отчаяние и боль в чистом виде похожи на серебряные струи. Ян еще успевает удивиться, куда же исчезла его вечная спутница с раздвоенным язычком. Позже становится не до нее… - Теперь – вы собираетесь убить его? – негромко интересуется Янцзу, когда волны, которые баюкали его последние три часа, постепенно затихают. На молодого господина неуверенно оглядываются, но подтверждают догадку. Ян согласно кивает, поднимается, неспешно и плавно потягиваясь. Подходит вплотную, садится на корточки подле окровавленного обрубка, когда-то бывшего человеческим телом. Прижимает руки к голове умирающего. - Действуйте. Медленно, - дает он разрешение. И готов пить крик с не меньшим восторгом, нежели змея пила его боль от наказаний. Уходит Ян, не прощаясь и почти лениво отирая руки о платок. Отчего же палачи испугались его улыбки?... Наставник, кажется, поражен. Янцзу проходит мимо него, занимая свое место. Прикрывает глаза, прокатывает очень грамотную и чистую волну меж ладоней, всем своим видом показывая, что готов к занятиям. - Я справился, - роняет Ян, почти блаженно выполняя связку. Агония убитого в камере растекается по телу давно забытым ощущением легкости. Мучительная смерть вызывает наибольший выброс энергии, ци, которую можно поглотить без остатка. – Прошу, сообщай мне, если вновь увидишь такие же тревожащие симптомы, что так недавно мучили меня… Теперь он знает способ справиться. Всегда доступный, неиссякаемый источник, который он может создать сам. Черная змея в груди сворачивается в камень, но больше не тревожит наследника Байше.