Сыны Всевышнего

      Стоило шагнуть за порог, как мягкий снег залепил глаза, запорошил и без того уже белые седые волосы. За пеленою снегопада смутно угадывался город: движение, ночь, слепые пятна фонарей. Тонкий аромат ладана, которым дохнул напоследок храмовый полумрак, сделал запах снега острее и резче. Николай Николаевич перекрестился, натянул перчатки и осторожно стал спускаться с высокого церковного крыльца.       Он брёл, всё ещё зачарованный, к метро, не замечая вульгарной какофонии звуков ночной Москвы. О, как ранили его раньше бесцеремонно лезущие в уши грязные матерные слова, грубый животный смех и простенькие навязчивые мелодии — тынц-тынц-тынц — доносившиеся из машин и магазинов! Это сейчас он обвык, заземлился, стал терпимей и проще. Снисходительней — к людям и к себе. Жизнь прожита не зря.       Подходя к дому, Николай Николаевич издалека увидел, что его поджидают: возле подъезда терпеливо переминался с ноги на ногу мужчина в запорошенной снегом светлой дублёнке. Заметив его, визитёр радостно помахал рукой и бросился навстречу, пару раз поскользнувшись на обледенелом раскатанном асфальте.       — Николай Николаевич! У меня к вам дело!       В свете фонаря блеснула ослепительная улыбка, за которой последовало крепкое рукопожатие. Мужчина был заметно моложе — чуть за тридцать — голубоглаз и кудряв. Всем своим существом он излучал бешеную энергию и оптимизм.       — Ох, уж эти ваши дела! — по интеллигентному лицу Николая Николаевича скользнула тень лёгкого ужаса.       В ответ раздался здоровый счастливый смех, словно это была необыкновенно удачная шутка, и весельчак, подхватив собеседника под локоть, увлёк его к дому.       — Господи, у вас когда-нибудь бывает плохое настроение, Павел? — стряхивая снег с воротника пальто, по-стариковски брюзжал Николай Николаевич в маленькой прихожей.       — А зачем оно? — гость одарил его лучезарной улыбкой. — Хандра выкачивает жуткое количество энергии. Это просто чёрная дыра. Элементарное чувство самосохранения должно удерживать человека от погружения в это опасное состояние.       Их взгляды встретились, повисла неловкая пауза.       — Чаю? — Николай Николаевич отвёл глаза, жестом приглашая гостя в кухню.

***

      — Это плохая идея. Нет. — Несмотря на мягкость обхождения и гиперинтеллигентную внешность, Николай Николаевич имел стальной характер и отказывать умел. — Учителем в школу? Меня? Да кому это только в голову пришло! Однозначно нет. Что за дикая фантазия?       Кудрявый Павел ответил ему страдальческим взглядом подстреленного оленя.       — Вы же сами говорили, что на пути каждого из нас однажды встретился тот, кто помог нам. Это просто наш долг. Помогая другим, мы всего лишь возвращаем долг. Они в своё время сделают то же.       Укоризненный тон, слишком очевидно рассчитанный на провокацию, не ускользнул от внимания Николая Николаевича, но он не позволил снова втянуть себя в утомительную дискуссию: упрямо молчал, поглаживая ребристую поверхность фарфоровой чашки и сосредоточенно созерцая розовые цветочки и золотые завитки узора.       Опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на старинном буфете.       — Что-то стало душно, вам не кажется? — отдуваясь и оттягивая ворот свитера, устало спросил гость. — Можно я открою форточку?       — Конечно-конечно. — Николай Николаевич с лёгкой неприязнью проводил взглядом своего энергичного гостя, который аккуратно отодвинул тяжёлую гардину, отворил форточку и замер, вглядываясь в порхающий за окном снег.       — Ну, и чем же конкретно вас так пугает школа? — не оборачиваясь, спросил Павел с укором.       — Меня же там съедят! — с искренним изумлением, что кому-то это может быть непонятно, воскликнул Николай Николаевич.       Павел тут же развернулся, подлетел, навис. Запричитал со страстью и драматизмом:       — Глупости! Вас непременно полюбят! Да вы сами не захотите оттуда уходить! Да это только так кажется, что сложно! С непривычки просто!..       Николай Николаевич зажмурился и даже отгородился ладонью от такого напора.       — Нет, я сказал, − решительно пресёк он фамильярное хватание и трясение себя за плечи. — Вы наверное не представляете себе что такое подростки. И сколько бюрократии в работе учителя! И какая это ответственность — работать с детьми!       Николай Николаевич с заметным облегчением выдохнул, когда Павел уныло стёк на свой стул и принялся обиженно размазывать по блюдцу варенье.       — Но дело даже не в этом, − продолжил строго отчитывать его Николай Николаевич. — Что это за шпионские игры? Мы серьёзные люди. Зачем кого-то тайно вовлекать в наше братство? Да ещё детей! Вот вырастут — другое дело. — Подлив себе чаю, Николай Николаевич медленно выдохнул, как будто собирался помедитировать. Отпил пару глотков. − Мальчик учится в школе, − уже мирно сказал он. − Мы о нём знаем. Давайте подождём, пока он эту школу закончит. Для чего нам туда идти? К чему такая спешка?       — До окончания школы он может не дожить. Вот к чему, − угрюмо ответил Павел. И тут же встал, вышел в прихожую, загремел там ботинками.       Николай Николаевич такого поворота беседы не ожидал. Он, конечно же, сразу устыдился своего снобизма и душевной чёрствости, и в смятении покаянно решил, что его собственный душевный комфорт не стоит человеческих жертв.       — И что я смогу изменить? — смиренно спросил Николай Николаевич, выходя следом за гостем в коридор.       Павел обдал его запахом мокрой овчины, натягивая влажную от снега дублёнку.       — Вы научите его жить. Потому что жить он не умеет, а умирать умеет, − припечатал он.       Николай Николаевич обречённо вздохнул и подпихнул ногой лежащую у порога тряпку к лужице, натёкшей с заснеженных ботинок.       — Ну, вы же понимаете, что гарантий никаких?       — Понимаю, − упрямо кивнул Павел.       — И никто не возьмёт на работу учителя в середине учебного года, — без особой надежды добавил Николай Николаевич.       Павел выпрямился и с облегчением рассмеялся.       — Вы же доктор наук! Вы представляете, какой это подарок для обычной средней школы? А если вас беспокоит наличие вакансии, то можете быть спокойны — учитель истории уходит в декрет.       На лице Николая Николаевича отразилось лёгкое замешательство. Павел вопросительно глянул на него и тут же согнулся от смеха.       — Вы с ума сошли! Я бесконечно далёк от того, чтобы подобным способом расчищать вам путь! — хохотал он. — А вот потенциальных конкурентов мы аккуратно отодвинули в сторону. Все они неожиданно для себя были вынуждены отказаться от этого места. Представляете, как будет рад вам директор! Бедняга в безвыходном положении!

***

      Было пасмурно, но школьный коридор был полон света: обилие ослепительно белого снега за окном создавало волнующую иллюзию праздника. Даже потускневший под многочисленными слоями мастики паркет подмигивал яркими бликами, и молочной белизной благородно отсвечивали шершавые, выкрашенные голубой краской стены.       Николай Николаевич проверил номер кабинета и без колебаний отворил дверь в класс. Не глядя на вставших при его появлении подростков, прошёл к учительскому столу, взял кусок мела, и лишь затем повернулся к ребятам.       — Здравствуйте, меня зовут Николай Николаевич Аверин, — он красивым, разборчивым почерком записал свою фамилию, имя и отчество на доске. — Я доктор исторических наук. У вас я некоторое время буду преподавать курс истории России.       Николай Николаевич отвернулся, чтобы положить мел на полочку у доски, и в тот же миг ощущение, похожее на щекотку, волной прокатилось вдоль его позвоночника. Не оборачиваясь, он увидел луч, который подобно рентгену прощупывал его с ног до головы, и лицо подростка, который просматривал его столь бесцеремонным образом. «Ну, юноша, надеюсь, ты просто не понимаешь, что делаешь», — возмутился Николай Николаевич про себя и отзеркалил нахальный луч обратно. Изображение мгновенно затуманилось и исчезло. Возможно, Николай Николаевич перестарался, но он и сам был очень деликатным человеком и потому терпеть не мог бестактного вторжения в своё личное пространство.       Усевшись за стол и раскрыв журнал, он приветливо оглядел класс и отметил про себя высокого темноволосого парня, который, подперев лоб рукой, напряжённо склонился над партой: только выдающийся горбатый нос, да длинные и цепкие как у старой ведьмы пальцы, вцепившиеся в размахрившуюся чёлку, и видны были с учительского места.       — Продолжим наше знакомство, — Николай Николаевич назвал первую фамилию и вежливо кивнул девочке, поднявшейся со своего места. Так он дошёл до середины списка. — Князев Роман, — прочёл он. Наконец-то поднялся обладатель гордого профиля, и глаза их встретились. Аверин неожиданно для себя развеселился: подросток выглядел таким рассерженным. «Ну, ничего, дружок, — подумал он, любезно кивая ему, — придётся потерпеть. Нелегко в учении — легко в раю!».       В этот день он больше ни разу не взглянул в его сторону, а все силы приложил к тому, чтобы внедрить в сознание учеников представление о себе, как об исключительно обаятельном, лёгком в общении человеке, вызывающем искреннее восхищение своими безграничными познаниями. Он набрасывал на них сверкающую сеть своих самых положительных эмоций, с удовлетворением замечая, как рождается в их сердцах ответная симпатия. Похоже, что, получая не слишком высокую отметку, очарованные ученики готовы будут винить в этом неприятном происшествии только самих себя и даже корить себя за то, что посмели огорчить своего дорогого учителя, у которого против всех зол мира есть только четыре тонких шипа…