Сыны Всевышнего

      Переступив порог дома, Карсавин смущённо замер, увидев множество незнакомых людей, воззрившихся на него — кто с удивлением, кто с любопытством. Радзинский легонько подтолкнул его в спину:       — Проходи, не стесняйся. Поверь, здесь все тебе будут рады.       — Кеш! — с лестницы вихрем слетел Аверин. — Где ты был? Я уже начал волноваться! — Он осёкся, заметив гостя, и вопросительно взглянул на Радзинского.       — Знакомьтесь, господа, — громогласно пророкотал Викентий Сигизмундович. — Сергей Карсавин! Прошу любить и жаловать!       Все присутствующие потихоньку стали подтягиваться к двери. Николай Николаевич первым доброжелательно улыбнулся, не сводя с нового знакомого внимательных глаз, и представился, протягивая художнику руку. Но тот, похоже, превратился в статую: он глядел на Аверина так ошарашено, что забыл даже моргать.       — Что — впечатляет? — понимающе хмыкнул сзади Радзинский. — Со мной было то же самое, когда я впервые его увидел. Стоял, отрыв рот, и таращился, как идиот.       Вместо ответа Карсавин скинул с плеча вместительную сумку и торопливо извлёк из неё свой блокнот и коробку с пастельными мелками.       — Позвольте… Прошу вас, не уходите… Я быстро… — сбивчиво заговорил художник, лихорадочными штрихами намечая контуры бесплотной аверинской фигуры и пальцем растушёвывая окружающее её слепящее белое с радужным отливом сияние. Рывком перевернув лист, он также быстро принялся набрасывать крупным планом его портрет.       Николай Николаевич беспомощно взглянул на Радзинского, тот в ответ сурово сдвинул брови:       — Смирно стой!       — Я могу уже войти? — недовольно прошипел сзади Руднев, которому атлетическая фигура Радзинского загораживала вход в дом.       — Конечно, Заинька! — умильно пропел Викентий Сигизмундович и, невероятно счастливый от распиравшей его радости, стиснул господина адвоката в объятьях и оглушительно-звонко чмокнул его прямо в ухо.       Аверин закашлялся, стараясь подавить смех, когда господин адвокат, пытающийся сохранить остатки достоинства, с невозмутимым видом проследовал мимо, и мягко обратился к гостю:       — Может быть, вы уже войдёте, Серёжа?       — Ой… Простите!.. — смутился Карсавин. — Мне так неловко! Я вечно у кого-нибудь под ногами путаюсь…       — Перестаньте извиняться! — принялся отчитывать его Николай Николаевич, подводя к вешалке и помогая избавиться от пальто и шарфа. — Вы наш гость. Мы сами вас позвали — как вы можете нам мешать? И не надо говорить о себе в таком уничижительном тоне…       Он взял под локоток оставшегося в белом, крупной вязки, свитере и голубых джинсах гостя, и подвёл его к сначала к Панарину.       — Евгений, — бодро представился тот, энергично встряхнув руку художника. И покосился на Радзинского, как будто хотел срочно поделиться своими соображениями по поводу нового знакомого. Викентий Сигизмундович сделал успокаивающий жест рукой — мол, потом, потом, я в курсе…       — Кирилл, — лучезарно улыбнулся Бергер, и все заметили, как рука Карсавина машинально потянулась за блокнотом, но — увы! — блокнот остался в кармане пальто.       — О! Роман Аркадьевич, если не ошибаюсь, — вдруг радостно воскликнул сам художник, заметив на заднем плане знакомый чёрный зловещий силуэт. Роман склонил голову набок и оценивающе прищурился. Ничего не сказал, перевёл вопросительный взгляд на Радзинского.       — Сейчас всё объясню, — покорно поднимая кверху руки, радостно пробасил тот и потянулся к брошенным на сундук тетрадям и папкам.

***

      — Дон Висенте, значит? — жизнерадостно хохотал Радзинский, похлопывая по плечу раздражённого Романа. — Выходит, мы тёзки!       — Несомненно, это честь для меня, — ядовито процедил тот в ответ.       Бергер, как-то слишком поспешно вонзая зубы в румяный пирожок с капустой, опустил подозрительно заблестевшие глаза и тут же закашлялся, поперхнувшись — попытка побороть таким способом рвущийся на волю смех бесславно провалилась.       Ещё больше помрачневший Роман от души стукнул товарища по спине.       — И ты, Брут? — пробормотал он сквозь зубы, с укоризной глядя на побагровевшего от кашля Кирилла.       — Коль, чаю Кирюхе налей! — Радзинский потянулся через стол, чтобы забрать у Аверина чашку, но Роман опередил его, явно не желая уступать кому-то возможность поухаживать за своим ненаглядным Кирюшей.       — «Люта, как преисподняя, ревность…», — меланхолично прокомментировал эту ситуацию Панарин, задумчиво перелистывая одну из карсавинских тетрадочек. (Роман дёрнулся, едва не пролив чай, и метнул в доктора полный ненависти взгляд). — Господи, каким же ты был заморышем, Кирилл Александрович! — невозмутимо вздохнул тем временем доктор, разглядывая рисунок на полях. — Твой хозяин, похоже, держал тебя в чёрном теле…       — Ну, я же не съесть его собирался!!! — прошипел Роман и, отшвырнув стул, в бешенстве вылетел из комнаты.       — Отдайте. Пожалуйста. — Бергер встал и протянул руку к лежащей перед доктором тетрадке. Голос его дрожал от волнения.       Не сговариваясь, все дружно протянули ему карсавинские записи. Сидевший с краю Николай Николаевич аккуратно сложил их стопкой и заботливо вложил Кириллу в руки.       — Спасибо, — прошептал Кирилл. — Извините, я пойду.       — Кеш, сколько можно тебе говорить! — взорвался Аверин, когда за Бергером закрылась дверь. — Это не шутки! Он в качестве подростка Ромы Князева себя уже не воспринимает! Он полностью идентифицирует себя с этим проклятым доном! Он относится к Кириллу, как к своему ребёнку! Ты хочешь до психушки его довести?! Иди и немедленно сделай что-нибудь!!! Переключи его внимание с Кирилла на тех, кто действительно в этом нуждается! Пусть со своим неумеренным рвением заботится о тех, кто с ним в одной связке — кому он действительно должен!       — Но ты же запретил мне… вмешиваться… таким образом… — выразительно шевельнул бровями Радзинский.       — Не строй из себя дурачка! — глаза Аверина сверкнули сталью. — На доброе дело благословения не надо!.. — и он принялся решительно выталкивать Радзинского за дверь.       — Так я могу?.. — многозначительно намекал на что-то Викентий Сигизмундович, делая загадочные пассы руками.       — Можешь! — категорично отрезал Николай Николаевич.       — А, ну тогда ладно, — ухмыльнулся дед и, послав Аверину воздушный поцелуй, шагнул за порог.

***

      — Ром, — нерешительно позвал в темноту Кирилл, осторожно ступая в комнату. — Вот все эти тетрадки. Держи — они твои.       — Возьми себе, — хрипло отозвался Роман, и Бергер чуть не подпрыгнул — тот, оказывается, сидел на стуле у двери, прямо за его спиной.       — Что?       — Я хочу, чтобы ты оставил их у себя.       — Хорошо, — после короткого раздумья согласился Кирилл. Наощупь открыл комод и запихнул свою ношу в самый дальний угол ящика. — Не сердись, Ром, — он присел перед стулом на корточки и взял Романа за руку. — Тебя не должно это трогать. Это прошлое — понимаешь? Не вспоминай больше. Думай о том, что нужно делать сейчас.       — Я бы рад. Не забывается, — отрывисто ответил Роман. В темноте его бледное лицо с хищным носом напоминало полотна Гойи.       — Вот с тобой так всегда, — вздохнул Бергер, ласково поглаживая романову руку. — Ты слишком… страстный. Любому занятию отдаёшься без остатка. То с проводником этим носился — наверное, даже на Луну бы полетел, если бы для этой железяки понадобилось. Теперь вот за мою бренную тушку взялся — меня скоро на выставке можно будет показывать в номинации «Самый воспитанный, ухоженный, и окружённый заботой мальчик в мире».       Их искреннее веселье было прервано тихим стуком в дверь.       — Входите уже, Викентий Сигизмундович, — сухо откликнулся Роман.       — Сумерничаете? — хмыкнул Радзинский. — Не стану вам мешать. Я просто тебе, Ромашка, шепнуть хочу — насчёт Карсавина — ваш он. Из вашей связки. Так что — принимай, как говорится, подопечного. Ты Панарина на досуге расспроси — он после того случая с Рудневым все связи отлично видит. — По тому, как Роман встрепенулся, видно было, что он заинтересован. — А психанул ты зря. — Радзинский уверенно положил свою тяжёлую ладонь на голову Романа. — Панарин тебя ещё долго изводить будет — он за те двадцать лет, что с Рудневым знаком, успел возненавидеть тебя от всей души. Никак не хочет понять, что ты не злой и коварный маг, а ребёнок, которому, для начала, ещё школу закончить надо. А ты у нас хороший такой мальчик, — ладонь Радзинского медленно скользила по романовым волосам, от чего веки Романа тяжелели, а глаза сами собой закрывались. — Хороший мальчик. Умненький. Способный. Добрый.       Кирилл, широко распахнув глаза, выразительно кашлянул и хотел уже вмешаться, но Викентий Сигизмундович строго приложил палец к губам. Прислонив голову Романа к своему животу, он энергичными жестами принялся выпутывать из романовых волос растрёпанные и жёваные какие-то нити, свалявшиеся неопрятными комками. Потом, действуя пальцами, как расчёской, Радзинский привёл его причёску в порядок, оставляя при этом в тёмных волосах нежно мерцающие нити исключительно светлых пастельных тонов.       — Ты у нас молодец, — подытожил Викентий Сигизмундович и одобрительно хлопнул Романа по плечу.       Тот медленно открыл глаза, выпрямился на стуле. Внимательно посмотрел сначала на Бергера, затем на Викентия Сигизмундовича…       — Ну и что вы со мной сделали? — расслабленно поинтересовался он у Радзинского.       — Ничего плохого, — усмехнулся тот. — У меня гарант есть. Твоей безопасности. — Он ткнул пальцем в сторону Кирилла. — Он, знаешь, как ревностно твои интересы блюдёт? Как лев!       — Р-р-р, — подтвердил Бергер.       — Ну-ну. Только после ваших манипуляций спать ужасно хочется, — хмыкнул Роман и широко зевнул.       — А ты приляг, — ласково посоветовал Радзинский и помог подростку подняться. Кирилл взял его под локоть с другой стороны.       — Надеюсь, этот ваш художник не исчезнет, пока я тут овечек считаю? — Ноги у Романа заплетались, но при двусторонней поддержке он без приключений добрался до кровати.       — Ни в коем случае! — решительно заверил его Радзинский. — Я ему ускользнуть от нас не позволю — можешь быть уверен.       — Ну, тогда ладно… Спокойной ночи, — невнятно пробормотал Роман и мгновенно отключился, едва его голова коснулась подушки.       Радзинский осторожно снял с него обувь, взял из рук Кирилла плед.       — Спи, Ромашечка, — Викентий Сигизмундович нежно поцеловал Романа в лоб, подоткнул со всех сторон плед. — Спокойной ночи, ребёнок.