Ты — моя зависимость

      После того случая прошло много дней. Трезво осознавая, что Асока опять сорвалась, Энакин с огромным трудом выпросил, буквально вымолил у совета несколько дней «отпуска» от миссий, чтобы следить за своей бывшей ученицей. Благо, тогрута достойно держалась всё это время, то ли тяжёлые последствия от произошедшего в тот раз, то ли невероятный стыд перед её возлюбленным, то ли тот самый ужас, который внушали ей слёзы Скайуокера, то ли всё сразу, заставляли наркоманку всеми силами избегать приёма хоть каких-либо дурманящих веществ. Хотя, у нее, в общем-то, не было ни выбора, ни возможности. После последнего срыва генерал особо тщательно следил за всем, что и хранилось у них дома, и поглощала или держала в руках Асока. Да и Сила как-то, видимо, была очень благосклонна к парочке мастера и падавана, таких мощных, таких затягивающих и сокрушительных ломок у Тано больше не было. В общем, всё шло своим чередом.       Джедай всё время проводил со своей возлюбленной, которая, кажется, начинала исправляться, и со стороны выглядела даже абсолютно нормальной и здоровой, но уже не однократно наученный горьким опытом Энакин знал, что не всё было так, как казалось на первый взгляд. Тогрута не избавилась от зависимости и не забыла, а её организм не отказался от желания получить вредоносную для него синюю жидкость, всё это призрачное счастье было лишь очередным затишьем перед бурей, а ведь Скайуокеру так хотелось, чтобы у них, наконец-то, всё было хорошо, чтобы всё страшное и ужасное оказалось позади, в прошлом. И, хотя, разумом генерал уже окончательно потерял надежду хоть на какое-то положительное изменение в состоянии Асоки, сердце его по-прежнему надеялось на лучшее. А мысли всё больше и больше уходили в сторону осознания, что сам он не справиться, и для спасения Тано требовалось нечто куда эффективнее, нежели его слова, действия, запреты, даже любовь – тогруте требовалась помощь настоящих профессионалов. И джедай всё больше понимал, что стационарное лечение в клинике было единственным реальным выходом. Но от чего же тогда он продолжал тянуть с этим предложением, всё так же отчаянно пытаясь справиться своими силами? Боялся сломать Асоке жизнь, боялся потерять контроль над ситуацией, полностью признавая свою беспомощность, боялся расстаться с любимой женщиной? Ответа на этот вопрос Скайуокер и сам не знал.       Дни тянулись медленно, но скучными или заунывными они не были. Пожалуй, это были самые счастливые времена в их с Тано семейной жизни. Поистине, семейной, к которой каждый из пары начинал привыкать как-то по-своему, по-новому. Некое подобие брака Энакина с Асокой не было похоже совершенно ни на что, что доводилось переживать ранее ни ей, ни ему. Тогрута и вовсе никогда не знала, что такое жить с кем-то, иметь родственников, чувствовать подобного рода связь и переживать столь многое вместе с близкими людьми. Единственный, к кому у юной наркоманки были подобные эмоции, или с кем у нее были подобного рода приближённые к семейным отношения являлся её «приёмный отец» Пло Кун. Но эта связь так же мгновенно разрушилась, как и возникла, как только тогрута посмела разочаровать кел-дора, самолично списывая себя с его счетов. Потому, замужняя жизнь казалась юной наркоманке каким-то недостающим кусочком рая в её многострадальной и ничуть не радостной ранее судьбе. Истинное счастье она испытывала и познавала лишь теперь.       Энакин же не переставал удивляться тому, насколько разными были его супружеская жизнь с манерной и какой-то отстранённой Падме по сравнению с совместным обитанием в одной квартире со словно объятой пламенем чувств резкой и живой Асокой. Обе эти женщины, отношения с ними, уклад жизни с ними, даже манера общения с ними были абсолютно разными. И Скайуокеру всё больше и больше начинало казаться, что когда-то он совершил грубейшую ошибку, сойдясь не с той, сломав судьбу и ей, и себе, и наивной влюблённой в него ученице.       Они с Асокой всегда понимали друг друга с полуслова, они с Асокой всегда делали, практически, один и тот же выбор, чего бы это ни касалось, они с Асокой как-то невольно идеально дополняли друг друга, были одновременно и такими разными, и такими одинаковыми, похожими, будто две половинки чего-то одного целого. Когда тогрута не принимала наркотиков и не переживала очередных страшнейших ломок, мастеру и падавану было легко вместе, хорошо вместе, потому, что не существовало никаких препятствий, запретов, граней и невидимых стен отстранения. Они были не только хорошими учителем и учеником, не только красиво смотрящейся со стороны парой, но и одновременно лучшими друзьями, самыми близкими друг для друга существами в духовном и даже ментальном союзе. Что заставляло джедая до глубины души изумляться тому, и как он раньше всего этого мог не замечать? Как глупо и наивно игнорировал, пропускал мимо себя тот факт, что рядом с ним всегда была именно та женщина, девушка, девочка, о которой он всю жизнь мечтал. Наверное, слепоте и недальновидности Скайуокера было лишь одно оправдание – Асока действительно всегда казалась ему только маленькой девочкой, и разглядеть в ней потенциальную спутницу жизни генерал смог лишь сейчас, когда почти насильно заставил себя преступить грань дозволенного. Впрочем, теперь джедай уже ни о чём не жалел. И если бы не наркотики, их совместная жизнь с Тано была бы почти идеальна.       Они вместе просыпались в одной постели, вместе готовили завтрак, весело смеясь и шутя, а затем вместе отправлялись гулять по живописному искусственной красотой Корусанту и вместе проводили такие романтичные уютные домашние вечера. И каждый новый день, каждое новое свидание, каждая прожитая рядом секунда была единственной и неповторимой, была светлой и невероятно счастливой. И, казалось, ничто не могло омрачить этой идиллии, кроме, постепенно забывающийся, прячущейся под «маской» беззаботной жизни зависимости, а также… Сложных и тяжёлых мыслей о Падме, как-то решить сложившуюся крайне неприятную ситуацию с которой всё равно когда-нибудь пришлось бы.       К слову, брошенная неверным мужем и оскорблённая его малолетней любовницей жена, внезапно, дала о себе знать. Энакину было стыдно признаться, но на фоне всех проблем, неурядиц и невзгод с Асокой, после той судьбоносной ночи, которую они провели вместе, он как-то совсем позабыл об Амидале. Это было ужасно, жестоко, отвратительно, хотя, наверное, ещё хуже было врать и лицемерить ей теперь о желании сохранить этот брак, и ещё отвратительнее было бы бросить Асоку после того, как он её кхм… обесчестил, совратил, изнасиловал и ни один раз? Точного слова подобрать, чтобы описать его поступки Скайуокер как-то не мог. Собственно, он и не хотел оправдываться. Генерал был виноват во всём, что происходило между ними тремя, и был абсолютно готов понести справедливое наказание.       Падме «позвонила» джедаю как-то очень внезапно по её личному, секретному и никем не прослушиваемому каналу связи, так что какой-либо огласки не должно было быть. Судя по фону, который маячил за плечами сенатора, Скайуокер понял, что женщина, после крайне длительного периода реабилитации от последних «счастливых» дней их брака, наконец-то вернулась на Корусант, ибо с лёгкостью узнал гостиную собственной квартиры. Нет, теперь это уже была квартира Падме, Энакин не имел абсолютно никакого права и даже думать не смел о том, чтобы просто называть колыбель их преданной Скайуокером любви своим домом. Теперь после всего, что он сделал, после всего, что натворил генерал не смел претендовать ни на возвращение в роскошную сенаторскую квартиру, ни на возвращение к ней – к женщине, «ангелу», которая всего этого не заслужила, к безгрешному, ни в чём неповинному «ангелу», с которым он так мерзко поступил. И джедаю отчасти было страшно представлять, что по этому поводу думала она.       Впрочем, то, что Амидала связалась с ним из вновь отстроенной после того ужасного разрушения и дома, и брака этой семьи гостиной, было крайне символично, как и то, что Падме не стала сохранять свою «модную» короткую стрижку, благодаря рукам какого-то умелого высокооплачиваемого парикмахера искусственно нарастив её чудесные каштановые локоны обратно.       Вопреки ожиданиям Скайуокера, который думал, что сейчас на него свалится огромный поток мощной, но справедливой ярости, ненависти, обиды, как это бывало обычно в ссорах с Асокой, Падме держалась спокойно, непринуждённо, как-то холодно-отстранённо и достаточно достойно.       - За дни, проведённые на Набу, я всё обдумала, - с наигранной вежливостью, сначала манерно, словно в сенате, поздоровавшись, с ходу промолвила Амидала, а затем резко и чётко, безапелляционно заявила, - Я хочу с тобой развестись, Энакин.       Падме назвала его полным именем, что крайне редко можно было услышать от неё во времена, когда они были вместе. Обычно Амидала нежно величала его «Эни» или как-то ещё более ласково, так, словно до сих пор говорила с тем несмышлёным мальчишкой-рабом с Татуина, хотя, он ведь уже давно вырос. И то, что Падме, вдруг, внезапно перешла на столь официальный тон было не только абсолютно понятно, но и достаточно о многом говорило. Вся её ласка, забота, её нежность и любовь, все её чувства умерли в тот самый день, когда от рук «лучшей подруги» в неравной борьбе за мужчину чуть не погибла она сама, когда «Энакин» сделал роковой выбор в пользу ученицы, а не собственной жены. Впрочем, в этой холодной официальности слишком «грешный» перед обеими своими женщинами генерал уж никак не мог её винить. Как собственно не желал и не думал опровергать абсолютно оправданное решение Амидалы бросить его. Сейчас пытаться что-то спасти было уже бессмысленно, хотя, не столько бессмысленно и бесполезно, сколько лицемерно низко и мерзко. Каждый из них троих сделал свой выбор, и пути назад не было, оставалось лишь расхлёбывать последствия всего совершённого и решать болезненные проблемы, которые требовали какого-то обязательного вмешательства. И Энакин не стал спорить, не стал говорить ещё хоть чего-то лишнего или как-то более болезненно для Падме раздувать ситуацию удлиняя этот крайне неприятный, но необходимый диалог.       - Хорошо, - стараясь держаться так же спокойно и непринуждённо, как достойно вела себя Амидала, несмотря на то, что в его душе вновь бушевала неистовая буря эмоций, коротко ответил джедай.       Он мог бы сказать многое, мог бы сделать многое, мог бы упасть ей в ноги и молить прощения, сначала здесь по коммуникатору, а потом и дома у Падме, и везде, где она только пожелала бы этого. Да, Энакин всё ещё чувствовал, что любил Амидалу, такая любовь, как была у него, такая страсть, как была у него, так просто не проходят, но Скайуокер понимал, что теперь это никому уже не было нужно. Он был счастлив с Асокой, и чтобы Падме тоже смогла стать счастливой, он должен был отпустить её, сейчас, раз и на всегда. Это было невыносимо больно, но это было правильно и достойно. Всё, что так красиво начиналось закончилось, и им обоим оставалось лишь уточнить и уладить детали, навсегда избавившись и от болезненного прошлого, и от невыносимого теперь в настоящем общества друг друга.       - Встретимся в космопорту завтра и оттуда отправимся на Набу, - вместо тысячи слов, роящихся в его голове, произнёс вполне себе короткую, практичную и прозвучавшую абсолютно бесчувственно фразу Скайуокер.       - Я согласна, нужно побыстрее с этим покончить, - неизвестно, что сейчас на самом деле происходило в душе Амидалы, и как сильно ранили или задели её и слова, и интонация теперь уже бывшего мужа, но женщина отреагировала ещё более холодно, спокойно и безразлично, как если бы высокомерно разговаривала с кем-то из поданных, гордо восседая на троне её родной планеты.       Падме не повела и бровью на, казалось бы, самое страшное проявление «чувств» к ней супруга – абсолютное безразличие, женщина лишь спокойно уточнила время, и быстро, но «церемониально» попрощавшись отключила связь, не давая генералу и малейшей возможности сказать чегото-то того, чего она не желала бы услышать. Впрочем, джедай уже и не собирался ничего говорить. Он лишь тяжело вздохнул, когда неприятный, болезненный, но необходимый разговор с женой закончился, мельком взглянув на дверь ванной, где в данный момент так удачно принимала душ Асока, а значит не слышала и не знала ничего из того, что предстояло Энакину в ближайшие несколько дней.       «Она и не должна знать, не стоит лишний раз её расстраивать, ведь это может пагубно сказаться на её же… Здоровье», - не найдя более подходящего слова, для того, чтобы описать зависимость Тано, про себя решил Скайуокер, спешно пытаясь «дозвониться» до Оби-Вана.       Да, развод разводом, но оставлять тогруту абсолютно одну, предоставленную самой себе и совершенно ничем не ограниченную, теперь он опасался.       Договориться с Кеноби, о том, чтобы джедай всего пару дней последил за юной наркоманкой было и легко, и трудно одновременно, с одной стороны, даже слишком хорошо осведомлённый о ситуации, в которую и по неволе, и по собственной глупости угодила Асока, бывший учитель Энакина с радостью согласился ему помочь. С другой же стороны, Скайуокеру было крайне трудно как объяснить куда и зачем он так внезапно срывался, так и придумать некий вменяемый предлог для истолкования совету того, почему в эту наркотическую трясину внезапно затянуло и Оби-Вана. Но, к счастью генерала, все проблемы оказались решены. Оставалось только попрощаться с Тано и немедленно отправиться на Набу, где Энакину предстояло пережить не менее неприятные, чем все эти хлопоты дни бракоразводного процесса. А ведь если учесть, что именно там, именно на этой планете всё началось, зародилась их сильная, но, к сожалению, «перегоревшая» со временем любовь с Амидалой, то пребывание на Набу обещало быть крайне болезненным и сложным. Почти таким же сложным, как прощальное объяснение с тогрутой о том, что он должен был покинуть её на какое-то время.       Впрочем, Энакин предпочёл не прощаться, да и вообще не предавать особого значения своему уходу. Оставив на прикроватной тумбочке небольшую голографическую запись о том, что он срочно улетает на миссию, и за Асокой несколько дней присмотрит Оби-Ван, Скайуокер удалился из их захудалой квартирки с утра пораньше, во избежание любых непредвиденных ситуаций, влекущих за собой крупные проблемы. Ведь Тано не стоило знать правду, она могла не так понять, не то подумать, приревновать и вновь навредить себе. А всё это было и крайне бессмысленно, и абсолютно неоправданно – генерал уже понял, выбрал, решил, что останется с Асокой, и в его сердце, в его душе и мыслях больше не было места другим женщинам, даже тем, кого он любил и восхвалял до неё. Встреча и небольшое путешествие с Падме «в прошлое» – были лишь неизбежной формальной необходимостью, не более того, и причинять Тано новые страдания этим абсолютно не стоило, её здоровье и физическое, и моральное и так было на грани.       Но Сила вновь, распорядилась иначе. По какому-то странному стечению обстоятельств, едва Скайуокер отбыл «на миссию», всегда любившая подольше понежиться в постели тогрута почему-то проснулась. То ли шестое чувство, то ли невероятное совпадение, то ли сама судьба подняли Асоку сегодня с кровати намного раньше, чем полагалось. И тогрута, почему-то, вдруг, не обнаружившая генерала с другой стороны их «супружеского ложа» уже через пару минут с досадой просматривала краткую запись.       Конечно, девушка понимала, что вызвать Энакина на миссию, вырвать из их «семейного гнёздышка» и отправить на другой край галактики, возможно, на верную смерть, магистры ордена могли в любую секунду. Асока сама когда-то была частью всего этого, и ещё помнила, как и что было устроено. Однако то, что Скайуокер даже не успел, судя по его словам, просто не имел возможности попрощаться с ней лично, крайне расстраивало Тано. Да, миссия, да, срочно, но они же могли после неё ещё долго не увидеться или не увидеться больше никогда вообще! Не дай Сила, оттуда её возлюбленный мог быть перенаправлен на вторую, третью, четвёртую миссию, а то и самое ужасное – в принципе быть убит. И это доводило и так уже неспособную контролировать свои эмоции тогруту до гнева и исступления.       Ну, уж нет, если Энакину и суждено было расстаться с Асокой на время, то попрощаться лично они были должны, просто обязаны, и всё тут! Не эта дурацкая голограмма должна была оповещать Тано о длительной разлуке с любимым, а он сам… И подобного рода непростительную ошибку тогрута тут же решила исправить.       Быстро приведя себя в порядок, уже через минут десять, юная наркоманка на крыльях любви летела в космопорт, чтобы среди тысячи-тысяч людей и гуманоидов, отыскать там отбывающего на миссию Скайуокера. Неизвестно на что надеялась Асока, ведь ни каких-то данных о том, где именно в этом огромном сооружении мог находиться генерал, ни какого-либо устройства слежения за ним у неё не было, впрочем, этого и не понадобилось…       Только прибыв на место и как-то бесполезно и бесцельно обойдя несколько залов космопорта, Тано наконец-то поняла, как глупо и безрассудно было её решение прилететь сюда вслед за своим возлюбленным. Найти его здесь, среди такой огромной толпы было, пожалуй, труднее и нереальнее, чем найти иголку в стоге сена. Однако с утра юная наркоманка была так раздражена, взволнована и перевозбуждена от всего произошедшего, что действовала исключительно опираясь на не обдуманные порывы своих эмоций, нежели на разум и логику. Впрочем, из-за длительного приёма наркотиков, которые меняли гуманоида не только физиологически, но и психологически, Асока, кажется, уже давно позабыла о том, что такое вести себя разумно вообще. От чего до девушки только сейчас начинало доходить, что она лишь зря потратила время и нервы, пригнав сюда на спидере как сумасшедшая и, пожалуй, до крайней степени напугав вот-вот придущего в её захудалую квартирку Оби-Вана. Асока уже невольно чувствовала некие зачатки досады, разочарования и стыда, которые стали для неё буквально нормой за весь прошедший год, и устало замедляла шаг, трезво осознавая всю бесполезность какой-либо спешки в принципе, как Сила, внезапно, «пожалела» её, таки исполнив ярую мечту Тано, непременно, увидеть возлюбленного сегодня.       Она увидела его, да так, что навсегда усвоила урок о том, что некоторым желаниям иногда лучше было бы не сбываться. Медленно проходя около небольшой площадки, откуда вскоре должен был отправиться частный сенаторский корабль на Набу, тогрута, как бы невзначай, взглянула в ту сторону, где её глазам суждено было узреть роковую и судьбоносную картину, пожалуй, уже во второй раз в жизни. И это был словно неустанно повторяющийся ночной кошмар, словно мучительное наваждение, преследовавшее юную наркоманку постоянно, мучая, истязая, издеваясь над ней. Асока опять увидела Энакина, её Энакина, достаточно мило и приятно беседовавшего с бывшей женой.       «Нет, пожалуй, с нынешней и единственной законной женой!» - твёрдо и резко мысленно поправив себя в этом, Тано замерла на месте, словно вкопанная, постепенно чувствуя, как от ощущения относительного спокойствия её эмоции быстро начали изменяться в противоположную сторону, разливаясь по всему телу и всей душе возрастающими в геометрической прогрессии болью, обидой и разочарованием.       Да, Энакин сказал, что улетает на миссию, да, Тано осознавала, что совет мог невольно направить их на совместное задание с сенатором Амидалой, но нет, сейчас здесь, в эту секунду в глазах тогруты всё совершенно не выглядело так официально. Скайуокер абсолютно мило и даже, как показалось наркоманке, слишком уж нежно беседовал со своей супругой, на что та, приятно улыбаясь, отвечала взаимностью. Они стояли не подле военного корабля Республики, а подле личного звездолёта Падме, который, спустя всего несколько минут, должен был увезти их на Набу – в край, где зародилась любовь сенатора и джедая, а рядом и вовсе никого не было, ни клонов, ни военных, ни охраны Амидалы. И нет, по представлению Тано, совершенно не так должна была выглядеть официальная миссия со стороны. От чего в голову Асоки всё больше и больше начинали закрадываться самые худшие, ужаснейшие и страшнейшие тревожные мысли.       А что если Энакин и Падме решили помириться? Что если всё пережитое Скайуокером с ней была лишь лёгкая интрижка на стороне, которую по-настоящему влюблённые друг в друга супруги просто решили забыть? Что если… Ещё тысячи и миллионы, роящихся, словно дикие насекомые, и пронзающих острыми иглами воспалённый от переизбытка фантазии разум Тано «что если», внезапно, заполнили всё её сознания.       Однажды Асока уже чувствовала подобное, однажды тогрута уже видела такую картину, испытывала и переживала эти дикие, бешенные эмоции одновременно и разрывающие на куски, и сжигающие дотла, и полностью уничтожающие её тонкую, ранимую, абсолютно беззащитную душу. Тогда, когда Тано узнала, что её мастер женат, она впервые в жизни почувствовала невероятную боль, искренне где-то в глубине сознания надеясь и понимая, что больнее ей уже не будет никогда. Но тогрута ошиблась. Сейчас, видя и понимая, что Скайуокер не любил её, что он обманывал её, что генерал, нагло наврав ей, собирался вернуться к Падме, очевидно, позиционируя и воспринимая лишь её как единственную законную жену, и единственную любимую женщину в жизни, юная наркоманка буквально сгорала в адском пламени мучений и отчаяния, страданий, обиды, злости ненависти и отвращения. Сейчас ей было так омерзительно, так невероятно невыносимо мучительно больно, что, будто окаменевшая, словно статуя, Асока продолжала неподвижно стоять на месте, боясь и шелохнуться.       В те дни, что она проводила рядом со Скайуокером, любила, и думала, что была любима в ответ, Тано наивно полагала, что подобной страшной картины, как в тот злополучный раз она не увидит больше никогда, она не будет так переживать, так страдать и мучаться больше никогда, но увы, Сила опять сыграла с ней злую шутку. И на этот раз всё было куда хуже, чем в предыдущий. Если тогда Асока могла сбежать, забыться, погрузиться в яркий и насыщенный мир наркотиков, хоть как-то изменив свою неудавшуюся жизнь, то вот теперь девушка отчётливо осознавала, что ничего обратить вспять было уже нельзя. Она ошиблась, горько ошиблась во второй раз так глупо и наивно пойдя на поводу у своих идиотских запретных чувств, и в итоге опустилась, пала так низко, что падать дальше было уже просто некуда. В тот раз Тано была лишь наивной девочкой, глупым юным падаваном, первую детскую любовь которого так бесцеремонно предали, теперь же она была некого рода использованной в качестве любовницы, и вышвырнутой за ненадобностью на помойку «грязной шлюхой», которая была согласна на всё, лишь бы получить хоть малую толику внимания от любимого, которому, по сути, тогрута была не нужна. А ведь Асока стольким пожертвовала ради него, столько терпела и переживала из-за него, ведь, если так подумать, не будь в её жизни Энакина, то Тано никогда бы не стала наркоманкой, не ушла бы из ордена и не стала бы всё дальше и дальше падать в бездонную пропасть бедности, грязи отвращения, она никогда бы не продала дорогие роскошные апартаменты на верхнем уровне Корусанта, променяв их на жалкую грязную халупку на нижних, не отдала бы Головоногу свои мечи за наркотики, не сломала бы ни своё физическое, ни своё духовное здоровье и, наконец, не сражалась бы с зависимостью день ото дня переживая, словно очередные пытки, болезненные, мучительные ломки. Асока бы так не издевалась над собой и не мучала себя столько, чтобы получить то, чего ей никогда в жизни получить было не суждено, и сейчас не стояла бы здесь, среди огромной толпы, но вместе с тем одиноко и униженно глотая собственные боль и обиду. Её жизнь могла бы быть совершенно иной, а сейчас, потеряв последнюю надежду хоть на что-то светлое и хорошее, Тано отчётливо понимала, что у неё больше не было ничего, ничего такого за что бы она могла столь отчаянно сражаться как в последние дни. А раз причин бороться с судьбой уже совсем не осталось, тогда зачем нужно было делать хоть что-то, зачем нужно было стремиться к тому, что никогда нельзя было получить?       Безмолвно, словно на церемонии погребения, провожая взглядом радостно входящих на борт частного сенаторского звездолёта Энакина и Падме – истинно любящих и вновь сошедшихся друг с другом супругов, тогрута как-то отстранённо почувствовала, как по её щекам невольно стали сбегать горькие, обжигающие капли страдания. И юная наркоманка как не была в состоянии остановить их, так не хотела и утирать «кровавые» слёзы, которыми сейчас плакали её израненные сердце и душа. У Асоки в голове «пульсировала» лишь одна мысль о том, что Тано не была счастлива в жизни, и никогда уже не будет. И единственное желание девушки в данный момент было сдаться, сбежать отсюда, скрыться в неком грязном уголке притона на нижнем уровне Корусанта и накачаться КХ-28 до потери пульса, чтобы забыться и умереть. Вот, именно так она и собиралась сделать. И чувства невольно понесли уже почти «справившуюся» с зависимостью Асоку обратно в притон за дозой, нет, сразу за несколькими дозами!       Абсолютно ничего не подозревающие Энакин и Падме прибыли на Набу достаточно быстро, как, к счастью, из-за влияния сенатора Амидалы в определённых кругах и быстро их развели. Потребовалось куда меньше времени, чтобы в небольшом местном суде уладили все необходимые формальности между бывшими супругами, навсегда освободит их от вынужденного союза друг с другом, чему и Энакин, и Падме были несказанно рады. Подписав несколько последних бумаг, окончательно подтверждающих, что пара была разведена, Скайуокер с Амидалой с облегчением вышли из здания суда. Погода на улице была такой же приятной, как и в тот день, в их первое свидание на лугу, как-то символично, будто издевательски играя красками и тёплыми золотистыми лучами, словно весь мир, кроме Энакина и Падме сейчас был абсолютно счастлив.       Трезво осознавая, что эта была последняя их более чем официальная встреча друг с другом, джедай и сенатор как-то растерянно остановились подле старинного узорного здания, взволнованно бегая глазами из стороны в сторону. Казалось, каждому из них столько всего нужно было сказать друг другу, тысячи чувственных важных, но одновременно уже ненужных фраз, однако. Слов почему-то не находилось. Ведь, как бы там ни было, а прощаться с погибшей любовью было очень трудно, и ещё труднее признать в этом трагическом происшествии свою вину, начав последний, разрывающий оставшиеся тончайшие ниточки такой крепкой связи разговор. И, тем не менее, вечно молчать было просто нельзя.       Наверное, потому, понимая, что нужно было, наконец-то решиться на слова прощания, Энакин заговорил первым. Так же несмело, но нагло подняв свои глаза на теперь уже бывшую жену, как в первый раз, когда он завороженно и крайне похотливо рассматривал её в доме на озере, Скайуокер силой воли заставил себя остановить взгляд на лице бывшей возлюбленной и как-то грустно произнёс:       - Прошлого уже не вернуть, и наши прежние отношения не склеить обратно, но мы могли бы остаться друзьями.       Конечно генерал понимал, что говорил это просто так, для некого соблюдения видимого этикета, ведь после всего того, что произошло между ними, Падме, вероятнее всего, отказала бы ему, но что-то нужно было сказать, с чего-то начать, и всегда самоуверенный Энакин предпочёл твёрдо обозначить свою позицию касаемо их расставания. Да, Амидала могла относиться к этому как пожелает, да она могла реагировать на него теперь как хочет, но женщина должна была знать, что, несмотря ни на что, он всегда будет помнить её, уважать её, в какой-то степени даже любить и ценить всё, что Падме ему дала. Им обоим не суждено было быть вместе, и Сила распорядилась так, как сочла нужным, но это не значит, что после развода обязательно было становиться врагами. В конце концов, бывшая королева, а ныне сенатор, всегда вызывала у джедая самые искренние и положительные эмоции. Впрочем, похоже, что «радужную» перспективу общаться лично, в каком бы то ни было виде, и дальше, женщина не разделяла.       Слова её бывшего мужа заставили Падме невольно вздрогнуть и тоже остановить бегающий от волнения взгляд на нём. Их глаза встретились, и на секунду в этом невольном пересечении мелькнула последняя искорка любви «разрушивших» свой брак супругов. Она была такой же мощной, яркой, чувственной, эмоциональной, как и в первый раз, когда их взгляды пересеклись здесь, на Набу, только сейчас, и Энакин, и Падме чувствовали, что это было прощание навсегда.       Ещё какое-то время, ещё пару незначительных секунд застывшей между ними реальности, Амидала безмолвно просмотрела на Скайуокера, ощущая ровно то же, что и он, что столько теряет, что столького уже невозможно будет вернуть, прежде, чем опомнилась. Быстро разорвав этот прощальный, такой неправильный и неуместный зрительный контакт, Падме абсолютно изменилась в лице, от некой нерешительности к отстранённой самоуверенности, а потом, громко и немного язвительно усмехнувшись, произнесла:       - Ха, друзьями…       Резкая перемена её тона говорила о том, что теперь всё действительно было кончено, и сама возможность искусственно поддерживать то, что сохранить уже было не реально, не имела смысла, да и никому из них обоих не была нужна, тем более Падме.       Где-то за спиной Амидалы, внезапно, раздался полностью нарушивший их последнюю уединённую «супружескую идиллию» мужской голос, вежливо поприветствовавший и позвавший сенатора по имени, а вскоре с бывшей парочкой поравнялся и некий весьма привлекательный человек. Он был высок, достаточно хорошо сложён и своей мужественной красотой ничуть не уступал Энакину, а, может, даже и являлся более привлекателен нежели Скайуокер. Хотя, ревностно оценивать этого субъекта у генерала уже и не было никакого права. Но что-то в нём, всё же, почему-то невольно цепляло внимание джедая.       - Добрый день, - с приятной лёгкой улыбкой поздоровался незнакомец с Энакином, бросив ему данную фразу, как бы, невзначай, и тут же перевёл свой, ставший от этого восторженным, взгляд на бывшую жену Скайуокера.       - Ну, что, Падме, ты готова идти позировать для портрета? – будто и не замечая присутствия генерала, абсолютно смело и непринуждённо вопросил мужчина, так словно его явно повышенное внимание к сенатору теперь совершенно ничего не сдерживало.       Только сейчас, когда джедай услышал слово «портрет» и понял, что этот человек является знаменитым галактическим художником, очевидно, наконец-то, узнав его, Энакин невольно нахмурился. Почему-то в сей момент в его голову, внезапно, вернулись воспоминания об их с бывшей женой первом свидании там, на лугу около озера. Тогда Падме абсолютно беззаботно и просто рассказывала ему о своих бывших парнях, совершенно не думая о том, что могла задеть чувства ревнивого и по уши влюблённого падавана. У первой красавицы в Республике и избранной королевы Набу, у лучшей женщины галактики было много ухажёров, которые имели или не имели успех в ухаживаниях за ней, но этот художник, видимо, значил для Падме нечто особенное, потому как именно его, она как-то выделила тогда на фоне других своих бывших «парней». И в тот день Энакина это даже слишком сильно и больно задело исключительно потому, что настоящие чувства, настоящую любовь, Амидала могла испытывать не только к нему одному. Хотя, была ли их любовь настоящей? Вот теперь Скайуокер этого уже не знал. И если в тот злосчастный день, с которого всё началось, он был расстроен тем, что Падме любила кого-то кроме него и тоже была любима, то сейчас генерал действительно был рад за неё, рад, что по его милости она не осталась одна, брошенной и преданной, а вновь воссоединилась с тем, с кем у них, возможно, была истинная духовная связь. И это заставило джедая, чуть перемениться в выражении лица и едва заметно улыбнуться краями губ.       - Подожди меня на той скамейке, - вежливо, но в то же время как-то по-особому тепло и нежно, ответила своему старо-новому кавалеру Амидала.       Так ласково, так влюблённо она разговаривала когда-то лишь с Энакином, в первые дни их брака. Теперь же у Падме было полное права дарить своё тепло и любовь кому-то другому, впрочем, как и у Скайуокера, у них обоих. Теперь они были свободны, и каждый из них мог пойти своим путём.       Внимательно выслушав ответ Падме, художник, ничуть не ревнуя, спокойно отошёл к указанному месту, а сенатор, вновь обернувшись к генералу лицом, сочла важным добавить к их разговору ещё одну, последнюю деталь. Нет, Амидала совсем не хотела злиться или мстить джедаю, она просто хотела дать понять, что от этого решения им обоим, в какой-то степени, стало легче.       - По крайней мере, теперь меня хоть одно радует, что мне больше не придётся скрывать свои отношения ото всех.       С тяжёлым вздохом облегчения Падме мельком взглянула сначала на её нового ухажёра, тем самым давая Скайуокеру понять, что и в её жизни тоже уже всё было в порядке, затем перевела взгляд на генерала, как-то печально, но относительно по-доброму прощаясь с ним не официально в последний раз.       Энакин ничего не ответил. Ему нечего было больше ей сказать, да и зачем? Он предал её однажды, разрушив счастье Падме, тем самым совершив огромную ошибку, теперь же Скайуокер чувствовал, что поступает правильно, отпуская её навсегда. И пусть жизнь его бывшей жены будет такой же радостной и безмятежной, как те дни, которые они с Асокой проводили вне её наркомании. Лишь в последний раз окинув отпущенную супругу в вольное плавание таким же печальным, но по-доброму прощальным, не официальным взглядом, генерал пожал плечами, развернулся и молча пошёл восвояси. Эта глава их с Падме судьбы уже была дописана до конца, и завершилась она относительно приемлемо для обоих, чтобы в некотором слегка искажённом смысле называться счастливым финалом для всех. Теперь же Энакину оставалось разобраться только с зависимостью Асоки, и последние трудности в его жизни были бы решены.       Тем временем на Корусанте Тано предавалась то ли безудержным страданиям, то ли безудержному веселью. К себе домой девушка так и не возвращалась, потому, тщетно проискав её несколько последующих дней, Оби-Ван окончательно сдался, когда был вызван разгневанным советом на очень важную миссию, отказаться от которой он просто не смог, как не смог и «дозвониться» до отсутствовавшего Энакина, чтобы сообщить, что Асока снова сорвалась. И вообще без какого-либо даже минимального контроля, сумасшедшая тогрута пошла в полный отрыв. Она качалась наркотиками столько, сколько её душе было угодно и столько, на сколько хватало денег в её сумочке на первое время, после чего, в отсутствие своих световых мечей и возможности воровать, начала брать КХ-28 у Головонога в долг. А затем бесцельно шаталась по всевозможным барам, клубам, кантинам, устраивая там дикие пляски и обжимания с кем попало. Если её возлюбленный мастер относился к бывшей ученице как к распутной девке, позволяя себе использовать её как любовницу, обманывать, лапать, то почему другим «кавалерам» тогруты нельзя было делать то же самое? Тем более, что пообжиматься с красивыми парнями на очередной вечеринке наркоманка была и не так уж против, особенно под кайфом, когда она любила весь мир и не боялась абсолютно ничего.       Нет, конечно, Асока не позволяла своим разгорячённым «хахалям» с танцпола или из-за барной стойки ничего больше прикосновений и поцелуев, и, тем не менее, ей казалось, что она вела абсолютно разгульную жизнь. К слову, ночевала Асока тоже где придётся от квартир и спидеров знакомых, до каких-то пристроек в притоне и лавок в корусантских парках. Благо, постоять за себя она ещё могла, и всякие маньяки, бандиты, бомжи и извращенцы не смели к Тано приставать. Хотя, наверное, сейчас, под кайфом, да и даже нет, ей было бы всё равно. Тогрута не замечала, как пролетали дни, не чувствовала, как течёт время и не видела ничего вокруг. В её жизни существовала всего одна потребность – пойти и раздобыть наркотик, а потом свобода, забытье кайф, а всё остальное было уже не важно. Раз её жизнь в нормальном трезвом состоянии, без вливания сапфировой жидкости, не могла стать счастливой и хорошей, не могла наладиться и несла в себе лишь боль и разочарование, то зачем вообще было задумываться о ней, тратить на неё своё время, силы и нервы? Ведь вне этой скучной, печальной, серой и нудной реальности было свободно, приятно и хорошо. Так стоило ли всё оно того, чтобы оставлять это нереальное наслаждение от наркотиков и опять возвращаться к былым проблемам? Нет, конечно нет! И Асока жила в своё удовольствие, не думая ни о чём, не заботясь, не переживая и больше не страдая. Единственное, что заставляло испытывать её некого рода «неудобство» были ломки, впрочем, от этого «добрый доктор» Головоног ту же подгонял её заветное «сапфировое лекарство», и всё было прекрасно, жизнь, прекрасна, мир прекрасен!       Вот и в этот день Тано проснулась на какой-то грязной изломанной лавке, некой забытой Силой улице Корусанта, где-то между средним и нижним уровнем города с одним лишь «естественным» для неё желанием - принять очередную дозу. Даже не заботясь о том, где она вообще находилась, тогрута быстро порылась в порванной сумке, ища там средства на покупку наркотика. Но, увы, внутри не было, практически, ничего. Даже во всевозможных баночках из-под проглоченных ей ранее наркотиков не осталось ни капли её любимого «наслаждения». В небольшом бордовом аксесуарчике Асоки был лишь мусор, какая-то ерунда, и разнообразные пустые упаковки от дурманящих веществ. От чего, недовольно вытряхнув всё это на землю, Тано лишь тяжело вздохнула, понимая, что ей опять придётся брать КХ-28 у Головонога в долг и одновременно чувствуя начинавший накатывать на неё новый приступ ломки. Слегка покачиваясь на тощих ногах, тогрута буквально силой воли заставила себя подняться в подобного рода состоянии и прошлого похмелья, и нового раздражения от желания принять дозу с лавки, а затем чисто инстинктивно поплелась в сторону такого родного и такого дорогого ей во всех смыслах притона.       Понадобилось всего немного времени, чтобы наркоманка добралась до месторождения или, по крайней мере, места добычи её сапфировых «драгоценностей». И вот Асока уже стояла посреди грязной, замусоренной улицы подле притона и буквально умоляла Головонога дать ей очередную дозу в долг.       - Ну, пожалуйста… Ну всего одну… Ну, в последний раз… – приняв самую что ни на есть жалобную позу и огромными поблёскивающими глазами смотря на наркоторговца, упрашивала его, цепляясь за крепкую зелёную кисть, Тано.       Сейчас она выглядела так ничтожно, чувствовала себя так ничтожно, что готова была в любую секунду расплакаться, вот только ни просьбы, ни канючение, ни даже слёзы ничуть не трогали наутолана.       - Нет, - коротко и чётко заявил ей Головоног, даже ни секунды не раздумывая, и как бы в подтверждением его словам резко вырвал у Тано свою кисть, при этом грубо оттолкнув от себя зависимую тогруту, словно какой-то мусор.       - Ты нам и так слишком много задолжала, - тут же серьёзным тоном добавил наутолан, прямо поясняя уже, поди не первой такой, наркоманке свою позицию, - Расплатись сначала за то. Иначе ничего не получишь.       Но что могли значить его слова для зависимого гуманоида в таком состоянии? Асоке было плохо, Асоке было больно, Асоке было просто отвратительно и физически, и морально, и сейчас она была готова на всё, лишь бы получить очередную дозу: сделать всё, что угодно, сказать всё, что угодно. И она говорила, говорила то, что от неё хотели услышать:        - Ну пожалуйста… Я тебе обещаю… Нет, я тебе клянусь, я за всё заплачу, только дай мне КХ-28.       Вместе с этими словами девушка опять кинулась к Головоногу в какой-то попытке то ли обнять его и повиснуть на нём, словно фрукт на дереве, в очередных мольбах, то ли вытащить из закреплённой на его поясе сумочки заветную баночку бесплатно.       Впрочем, наученный уже многократным опытом общения с задолжавшими наркоманами ловкий наутолан крайне умело увернулся, и путь к нему почти неадекватной, как-то не совсем понявшей, что произошло и явно разозлившейся от этого тогруте, тут же преградили два охранника-гаморреанца. Ничуть не обращая на них внимания, «ошалевшая» от желания принять КХ-28 Асока вновь попыталась рвануться в сторону Головонога, но вместо этого угодила лишь в противные грубые лапы свиноподобных гуманоидов, которые, тут же, бесцеремонно вырвали у неё из рук, буквально выдрали, бордовую сумку. Грубо потроша её, охранники пришли к сложнейшему для них умозаключению, что внутри не было ничего ценного, чем можно было бы расплатиться за предыдущие дозы и, небрежно бросив, явно «дорогую» для Тано вещь наземь, лишь безжалостно наступили на неё ногами, сделав несколько шагов вперёд, при этом угрожая полубезумной Асоке электрическими дубинками. В то время, как Головоног, то ли насмехаясь, то ли говоря с неким оттенком озадаченности произносимым, нагло добавил:       - Главный хатт, - он специально не назвал имени своего босса для пущей безопасности последнего, - приказал мне не давать тебе ничего в долг, пока не расплатишься за прошлые разы. А если не расплатишься вообще, то он пустит тебя по рукам, должна же ты отрабатывать то, что что ему задолжала.       Головоног на секунду замолчал, читая некое изумление, непонимание, шок и ужас в расширившихся зрачках аж замершей от услышанного Тано, после чего всё тем же, но, казалось, уже более насмешливым тоном добавил:       - Впрочем, пусть проблемы твоего долга решают твои родственники. А ты пока побудешь «в гостях» у нас, - наутолан опять сделал небольшую паузу, как-то не по-доброму взглянув на явно ошарашенную Асоку, после чего, насмешливо хихикнул, и договорил то, что едва не довело девушку до потери сознания:       - Кстати, ему нравятся такие смазливые тогрутки, как ты.       Явно злорадствуя тому, что он только что позволил себе сказать, Головоног гордо развернулся и пошёл куда-то прочь, внутрь главного здания притона, лишь дав этим двоим и ещё стоявшей неподалёку толпе охранников-гаморреанцев приказ схватить юную наркоманку.       Не сразу отойдя от шока, девушка поняла, что её дело плохо, и попыталась бежать, сражаться, сопротивляться, но, увы… Она была так ослаблена наркотиком, некого рода похмельем, всё больше подступающим приступом ломки, диким шоком и невероятно подавленным эмоциональным состоянием, что даже эта толпа свинорылых гуманоидов с лёгкостью смогла с ней справиться. Впрочем, а кто сказал, что они вообще действовали честно? Так как гамореанцы, накинувшись на несчастную жертву-тогруту всем скопищем, крайне подло вырубили её электрическими дубинками со спины. И, теряя сознание, наверное, не столько от болевого, сколько от эмоционального шока, Тано с ужасом поняла, что теперь её судьба была в огромных противных мерзких лапах некого отвратительного хатта, и уже никто не мог её спасти, ибо до тогруты абсолютно никому не было никакого дела.