Уходи

Эти глаза девочки — белая плёнка скандинавских льдов, обледенелой кожи ходоков, он никогда таких не видел, он никогда её не видел. Необтёсанная палка греет предплечья погрешимой девочки. Боль внутри созвучна, отеческая, наверное. Но отец ничего не хочет от девочки, дочери, а он… такой уж ли он никто? Якен Хʼгар. «Я себя помню, я себя осознаю». Да? Позабыв себя, позабудь других. Начни с себя. Обезличься. Расторгни свой свет, не смотри на неё, на её немощь, обратись в ничто, в пыль, в прах, в маску (свою маску; выпуклую, посмертную, имеющую свою нишу, сражённое душевное углубление, заземление в храме). Не смотри. Отвернись. Не ведись на помыслы. Ты — не ты. Монета подпрыгивает в воздухе, ощущает дно «просильной», «молельной» лоханки. Он знает, она не пойдёт в храм молиться. Преломит грубый ломоть хлеба с самой собой, уткнётся в чёрную дыру обсосанного, окрысившегося тьмой угла, уснёт. Уходи. Её не омыть добродетельским взглядом. С ней край (не обточенное зубило горного берега, срывающегося в алмазную юдоль). Отречение от ничто, никто (а ты никогда не был таким — Валар моргулис. Валар дохаэрис). Спеши. Она — мутная вода забытых полнолунных суток. Спеши. Пока луна не превратилась в полноликое солнце; в полноликом солнце не разглядеть себя, слепит, ворует новообретённую личность (ничто, никто). Различи её неправды, попробуй, пока твои глаза не сравняются с её скандинавской морозью. Это больно. Это ощущается. Она не ощущает тебя… Совсем. Так надо. Уходи. Или оставь себя с ней. Снизойди. Даруй свет её очам, её собственному рукотворному храму из отречения, но памяти; отмети песок с её вздёрнутых век. Сделаешь — уходи, не жди, когда она отличит твоё лицо от лиц единокровных. Разве от подобных ей, угловатых, мальчиковых, не легко отворотиться? Уходи. Не заговаривай. Не смотри в изменчивое лицо. Жадное до отмщения. Это ты никто, а она «кто». Полное, цельное «кто». Чья-то монета касается низменности миски. Уходи. — Девочка…