Безымянный

Как жаль, что отростков за спиной никто не видел. Эдит уже который день щупала ребра и лопатки, надеясь, что кривые, нелепые, смешные «конечности», которые по неосторожности можно было бы принять за крылья – сон. Не получалось. Повезло лишь с тем, что работа была на дому и выходить в люди не приходилось. Только когда заканчивалась еда, девушка надевала самую свободную кофточку, чтобы скрыть то, что не нужно видеть никому, вытаскивала на свет юбку до пола, и, несмело озираясь, закупалась в ближайшем магазине. Аккурат за двадцать минут до закрытия. В корзину летели по большей части дешевые и близкие к просрочке… Консервы, чипсы и прочая неполезная дрянь. Иногда, прислушиваясь к молящему о пощаде желудке, женщина нерешительно брала макароны и сосиски. А дома ждала работа. Однокомнатная квартира подозрительно близко к центру некрупного города досталась Эдит как единственному наследнику в благодарность за долгие годы опекания больной матери. Женщина почти не зарабатывала, но сохраненных заначек хватило бы на какое-то время, чтобы заплатить за телефон, свет и прочую взрослую ересь. Зато дома жили чудеса. Дома, резвясь и играясь, бегали трое коней, размахивая пучками белоснежных волос из грив. Под кроватью прятались землеройки, кроты, даже что-то там забывшие утки и ежики. Подоконники украшали вальяжные коты – где был виден весь, а где была видна одна только голова зверя. В кастрюлях, насколько Эдит помнила, залегла выдра. Попугаям, галкам, воронам, воробьям, да и вообще всем, неизвестным даже, птицам не нужны были клетки – их крылья уверенно цеплялись за шторы, лапы пусть и слегка беспомощно, но неожиданно уверенно свисали, едва касаясь ноготками кто чего. Клювы, как один, уставились на тускло сияющую люстру. Эдит довольно вздохнула. Пакеты услужливо полетели куда-то вдаль, пока женщина через голову снимала кофту. Длинные пальцы с трудом дотягивались до ребер, касаясь – не без вздрагивания! – отростков. Они словно бы подросли на несколько сантиметров… Эдди вздыхает, поправляет лямку бюстгальтера и уверенным шагом направляется к морозильнику. Руки словно бы сами открывают его, ящик, сами выуживают добычу… Эдит невыразимо жаль кота, что лежит у нее на руках – странное чувство! Такой…. Такой красивый. Все еще. Пухлый сиамский старичок, которого милостивые хозяева усыпили. Обычно терпеливая до полной разморозки, женщина в этот раз берет скальпель в руки, проводя сразу и не церемонясь линию – от горла и до паха. С первого раза. Сиам пролежал в заморозке едва ли больше часа. Это значительно облегчало дальнейшую работу – удивленно поднимая брови, Эдди уже с большим напором повторяет первое движение. Убирая податливую, пусть и смерзшуюся, шерсть, женщина аккуратно раздвигает лапы в стороны, отстраненно наблюдая за привычным процессом. В памяти возникает букет плакатов кошачьей анатомии – где какая кость находится. И Эдит основательно берется за работу. Аккуратно, нежно отделяет жир и мясо от не успевших пожелтеть костей, с трудом сдвигает шкуру с черепа, отделяет его – как можно осторожнее, не повредить бы позвонки. И когда мясо, внутренности, жир, шкура – все то, что остается от нужного остеологу, летит в мусор, кости занимают почетное место в аквариуме. Рыбы там давно перевелись – то ли сом-каннибал истребил, то ли их забывали кормить… Аквариум пустует давно, лишь изредка добротно вмещая в себя остатки от животных. Эдит сплетает пальцы, укладывает на них подбородок и задумчиво смотрит в глаза коту. Красивые голубые глаза, слишком, правда, быстро мутнеющие. Ее мысли заняты лишь именем. Кот, вне всяких сомнений, выше всяческих похвал. Его даже отбеливать не придется. Для старика он хорошо сохранился. И клыки на месте. И ни одна косточка не сломана. Имя еще долго не приходит на ум. Ни на следующий день, ни в конце недели, когда кот варился. Не придумывается имя и когда целостный скелет занимает горделивое место между черепами арабских коней. Эдит пристально смотрит на него, безымянный пристально смотрит на нее. Эти гляделки могли продолжаться часами. Все мысли женщины были лишь о старом сиамском коте, который обрел покой между двумя арабскими скакунами. Чей череп лежал на лбу одного из жеребцов. И когда Эдди по привычке, крадучись, пробиралась за двадцать минут до закрытия в ближайший магазин, а машина, управляемая пьяным водителем, сбила ее, все мысли были лишь об имени. Эдит лежала, распластавшись, поздно вечером на асфальте, смотрела в звездное небо и раздумывала, что сиамский кот, лежащий между двумя арабами, так и остался без клички, без имени нарицательного. Все остальные были названы… И лишь старый кот, ухмыляясь белыми клыками, лежал безымянным.