Mommy

— Мамочка. Дать бы ему по губам уже, потому что ну какая он ему мамочка, с такими плечами-то. Но Сокджин только вздыхает и ерошит тёмные волосы «сыночка». — Мамочка, — ещё жалобнее скулит Чонгук и трётся щекой о бедро старшего. На нём только короткая голубая маечка, постоянно задирающаяся и оголяющая живот, и, собственно, на этом всё. Джин планировал проспать, как минимум, до полудня, но поспишь тут, когда к тебе под руку лезет такой назойливый ребёнок, чем-то явно расстроенный, но весь из себя тёплый и перевозбуждённый. Он подтягивает младшего повыше, обхватив ладонями поперёк талии, укладывает на себя сверху и старается игнорировать зажатый между их животами эрегированный член. Поглаживает размашисто по пояснице, иногда случайно проходясь по инерции ниже, где мягко, упруго и вообще-то тоже жаждет внимания, но сейчас есть проблемы посерьёзнее. — Что случилось, котёнок? — мягко интересуется Сокджин хриплым ото сна голосом. В том, что его ребёнка кто-то обидел, он уже не сомневается, потому что Чонгук слишком выразительно сопит ему в шею. От того, что он шепчет ему на ухо, сбиваясь от смущения, у старшего на загривке волосы встают дыбом. *** Сокджин большой. Без шуток большой. Настолько, что уголки огромного, казалось бы, рта Хосока вот-вот грозятся разойтись по швам. Потом будет сильно саднить и, возможно, он даже не сможет есть слишком солёное или кислое какое-то время. Джина эти гастрономические проблемы волнуют мало, он продолжает грубо натягивать на себя младшего, больно сдавливая затылок широкой ладонью. Нещадно дерёт его, доставая до задней стенки горла, отчего у Хосока на глазах выступают слёзы, но он совсем не сопротивляется, заслужил. Он не оправдывается, что был пьян, а Чонгук совсем не был против, потому что Джину эти объяснения никуда не упёрлись. Все знают, что нужно быть самоубийцей или мазохистом, чтобы трогать сокджинову детку. И никого не волнует, что мелкий беспорядочная блядь и сам с удовольствием лезет при любой возможности, трахнуть его себе дороже, даже если он сам раздвинет ноги и расстелется перед тобой. Потому что дальше всё идёт по накатанному алгоритму — он нажалуется мамочке и для несчастного мачо настанет судный день. Потому что своему выблядку Сокджин простит что угодно, но тем, кто с ним связался — нет. Никогда. В какой-то момент Джину становится мало скупых слёз Хосока, который старается держаться мужиком, он больно хватает его за волосы на затылке и оттягивает голову назад, заставляя выпустить член изо рта. Глубокий минет это, конечно, хорошо, но недостаточно. Недостаточно унизительно. Засадить Чонгуку это одно, но целовать его — уже совсем другое. Чонгук ненавидит целоваться. Он водит головкой по хосоковым губам, размазывая обильную смазку, шлёпает стволом несильно по щекам — прицеливается. Младший где-то на инстинктивном уровне догадывается, что за этим последует, и не ошибается. Сокджин хватает его голову уже двумя руками и размашисто проезжается по всему лицу. Затем ещё раз. И ещё, совсем скоро наращивая темп, беспорядочно трахает Хосока в лицо. Он отчаянно жмурится, ему больно, потому что Сокджин сильно давит на нос всем весом, а этот его огромный член, интенсивно елозящий по лицу — действительно, самое унизительное, что с ним случалось в жизни. Когда старший кончает, пачкая в густой сперме хосоковы волосы, почти не оставляя сухого места на голове, младший проклинает ту минуту, когда имел неосторожность не поверить Чонгуку. «Я не целуюсь» звучало так абсурдно и нелепо в их положении, что Хосок абсолютно искренне счёл это за кокетство и продолжил наступление. Он понял, как сильно проебался, только тогда, когда Чонгук после секса злобно выплюнул: «Я всё маме расскажу». Хосок отделывается сравнительно легко, они, вроде как, друзья, и Джин готов сделать поблажку. Если, конечно, глубокий минет с его-то размерами можно назвать лёгким. Он почти ласково ерошит волосы младшего, сильнее размазывая по ним сперму, и легко чмокает в лоб. Ты прощён. *** — Я дома! — кричит Джин из прихожей и Чонгук со всех ног бежит его встречать, шлёпая босыми пятками по паркету. — Сколько раз я говорил не ходить по дому босиком, — строжится старший и наигранно сводит брови к переносице, но тут же, не удержавшись, смеётся, потому что Чонгук лезет к нему на колени, не давая даже развязать шнурки. Он целует младшего, мягко касаясь губами впадинки между ключиц, забирается под маечку руками и шарит широкими ладонями по спине, отчего тот прогибается и льнёт ближе. — Я больше не буду, — стыдливо шепчет Чонгук и елозит на месте, едва не отдавливая Сокджину ноги своим немаленьким весом. Он уже надел шортики, пока старший отходил по делам, но утреннее возбуждение никуда не делось, и Чонгук легко заводится заново. — Послушный мальчик, — внезапно серьёзно говорит Джин, понизив голос, — Иди к мамочке, — он тянет парнишку на себя, сдавливая бока пальцами, хотя, кажется, ближе уже некуда, ведёт одной рукой ниже, приспуская шортики и поглаживая ребром ладони между ягодиц. Чонгук широко распахивает свои тёмные невинные глаза и шумно сглатывает. Сам тянется к Сокджину, сразу раскрывая ротик и впуская старшего внутрь. У него мягкие ласковые губы и настойчивый язык, сильные руки и совсем не женские плечи. Чонгук ненавидит целоваться с чужими. С ними он будет похабно улыбаться, стрелять прищуренными глазами, подведёнными чёрным для пущего эффекта, раздвигать призывно ножки, царапаться и сводить всячески с ума (пока что мало кто устоял). Но его сладкие поцелуи только для мамочки.