The Maple

Для Уэйда Уилсона Кридмур — психиатрический центр Нью-Йорка, стал родным домом. Все равно за его мягкими стенами у него не было ничего, кроме целого мира. Мира, который пошел против него. Среди этих странных ребят с браслетами на тощих запястьях и монстрами под кроватями Уэйд оставался, как ни странно, самым странным. Может, потому что лез ко всем без разбору и был чересчур дружелюбным и общительным, а может, был странным потому, что был нормальным. Непонятно. По крайней мере, он не бросался на персонал и вполне успешно контролировал агрессию. Если не считать, что полтора года до этого перегрыз горло санитару. После того, как убил восемь человек, на живую содрав с них кожу. Сначала Уэйд содержался в специальной лечебнице для особо опасных, но потом, когда на удивление врачей психические отклонения перестали выражаться в яркой форме, его перевели в Кридмур и продолжили лечение. И вот, одним солнечным апрельским утром пустая кровать в комнате, которую Уэйд делил еще с тремя пациентами, обзавелась новым постояльцем. Когда после завтрака, как обычно состоящего из безвкусной каши и приторно сладкого чая, Уэйд вернулся в комнату, он обнаружил новенького парня, который неподвижно лежал, бездумно уставившись в потолок. Нижняя часть его худощавого тела была скрыта под шерстяным покрывалом, однако в комнате не было прохладно. — Уэйд, ты как раз вовремя. Присмотри за новеньким, — Доктор Блэйк натянуто улыбнулся. — Только будь осторожным. У него есть некоторые… проблемы. — Уголок его сухих губ дернулся, будто он хотел зевнуть, но удержался. — Хорошо, док. Без проблем, — кивнул головой Уилсон и плюхнулся на кровать рядом с новичком, который лишь украдкой глянул на него и поморщился. — Ну и как тебя зовут? — Питер, — коротко бросил он, вновь уставившись в потолок. — Ты что, местный медбрат? — Нет, — пожал плечами Уилсон. — Просто мне доверяют. Смотри какая прелестная вещица, — он поднял руку и с гордостью продемонстрировал обвивающий запястье браслет. Питер лишь промолчал. — Ладненько, — вздохнул Уилсон, — давай-ка прогуля… — Уэйд хлопнул парня по, как он ожидал, его колену, но рука не встретила ни малейшего сопротивления. — Неожиданно, да? — хмыкнул Питер, отбрасывая в сторону одеяло. Тело Питера заканчивалось примерно на середине бедра. Ног не было. Что-то болезненно сжалось в груди, и Уэйд вдруг вспомнил, что у него тоже есть сердце. — Ожиданно. Так. Давай ты перестанешь строить из себя смертельно-больного. Жизнь на этом не заканчивается. — Тон его голоса стал непривычно строгим и серьезным. Уэйд подхватил не сопротивляющегося юношу на руки и понес во двор. Вздернутый нос уткнулся в плечо, теплое дыхание коснулось кожи. Худощавые руки неуверенно обвили шею Уэйда, который еще крепче прижал Питера к себе, тем самым беззвучно крича о том, что ему можно доверять. Они сидели во дворе под старым кленом и смотрели на гигантскую бетонную стену, по верху которой тянулись нити электропроводов. Вся эта фальшивая видимость добродушия и приветствия была лишь маской, скрывающей истинную суть Кридмура. Не больница — тюрьма. Они молчали долго и самозабвенно. Молчали совершенно на разные темы. Молчали с жаром и воодушевлением. И это молчание дало им больше, чем пустые разговоры ни о чем. Влажный весенний ветер колыхал молодую листву, траву и волосы Питера. Уэйд без стеснения рассматривал его самое обычное мальчишеское лицо, которое не было ни по-аристократически бледным, не было завораживающим или смазливо красивым. Обычное лицо. И карие глаза с мелкой зеленой крапинкой — отражением молодой листвы. Рыжий как языки инквизиторского костра Эндрю насвистывал веселую мелодию из детского мультика про пчелку Маю, лежа на соседней скамейке. И в ту же ночь Уэйд собственными глазами увидел, из-за чего Питер оказался в Кридмуре. Он вскочил посреди ночи от истошных воплей и переругиваний санитаров, которые пытались успокоить кричащего не своим голосом Паркера. Прежде чем ему вкололи снотворное, Уэйд успел различить что-то вроде «Я должен спасти Нью-Йорк». — Я умею лазить по стенам, — скажет он, улыбаясь, когда они вновь усядутся под крышей из кленовых листьев. Уже немного ближе друг к другу, чем в первый день. — Ну, то есть умел. А еще я могу вот отсюда, — он вытянул руку и продемонстрировал тонкое бледное запястье, — паутиной стрелять. Она очень крепкая. И тебя бы выдержала. Уэйд осторожно сжал пальцами запястье, ощупывая, проверяя, а затем удовлетворенно кивнул, хотя и понимал прекрасно, что никакой паутины не было и нет. — Я летал, Уэйд, — тихо сказал Питер, крутя между пальцами почему-то слетевший с ветки совсем молоденький листик. — А потом, — каждая клеточка его тела пораженно застыла, будто бы одна лишь мысль о случившимся служила парализующим ядом, — у меня забрали ноги. — Давай, Питер, у тебя получится. — Не бойся. — Не наложи в штаны! И смех одноклассников, который заползает под кожу. От которого тошнит и ведёт в сторону. И Питер настолько слаб, что даже подумать не смеет о том, чтобы развернуться, сделать шаг, уходя с рельс, уходя на безопасное расстояние. Он снимает очки, и глаза тут же заволакивает мутная пелена. Лечь, ощущая спиной обжигающий холод рельс. Зажмуриться, сжаться, перестать дышать. Убедить себя, что ничего опасного в этом нет. Он умный парень и понимает, что сейчас поезд проскользнет над ним, так что не нужно бояться. Стук колес становиться все более близким, осязаемым. Одноклассники что-то кричат, но Питер не пытается разобрать их слов. И только в последний, решающий момент понимает, что лег поперек. Ужас взрывом прошивает тело и разум, чувства и мысли, воспоминания и надежды, сливается с визжащим клаксоном. Питер дергается, успевая отползти на несколько метров, и успевает. Почти успевает. Уэйд крепко обнял лихорадочно трясущегося Питера и стал гладить его по голове, будто маленького, обиженного на весь мир ребенка. — Тише, все в порядке, Пит. Ты в безопасности. — Почему я стал им не нужен? — жадно глотая воздух, прошептал Питер, испуганно жмурясь. — Почему они загнали меня в банку? Почему оборвали лапы? Я ведь просто ловил мух, которые были им омерзительны. — Я не знаю, — обреченно признался Уэйд. — Ты тоже ни черта меня не понимаешь, — горько, до рези в глазах стиснув челюсти, произнес Питер. — Ты не прав. Я точно такой же, как ты. И Уэйд ничуть не удивился, когда Питер, обхватив холодными ладонями его лицо, подался вперед, неуклюже прижимаясь к послушно приоткрывшимся губам. Ну, разве что совсем немного удивился. Но им же можно. Сумасшедшим можно всё. Спустя неделю листья клена стали на тон зеленее, день заметно прибавился. Сиделка, которая должна была присматривать за Питером, так и не появилась, но это не особо расстраивало самого Паркера, который каждую свободную от процедур минуту проводил с Уэйдом. — Хм, какой бы цвет выбрать? — Питер задумчиво потер подбородок и принялся потрошить коробку фломастеров. Пачка белых листьев лежала рядом на траве, и питеровы пальцы бережно скользили по гладкой поверхности. Питер вынул синий и провел идеально аккуратную линию. Уэйд же самозабвенно черкал красным, высунув от усердия язык. — Почему ты выбрал красный? — поинтересовался Питер, вычерчивая очертания костюма. — Чтоб крови не было видно на нем. Не придется стирать по сто раз, — пожал плечами Уэйд, заканчивая свой перекошенный шедевр и любуясь на него с расстояния вытянутой руки. — Не нужно никого убивать! — Но ты же их всех ненавидишь. — Ненавижу, — неожиданно согласился Питер, заштриховывая контур. — Но убивать все равно не нужно. — Эй, супергерой, иди сюда, — широко улыбнувшись, Уэйд притянул Паркера к себе и усадил на колени, обвив руки вокруг тощего тела. Питер обиженно нахмурился, а затем вдруг схватил черный фломастер и со смехом принялся выводить линии на лице жмурящегося Уилсона. — Вот засранец-паучок! — И в ответ нарисовал на щеке Питера маленького паука с пятью лапами. Уэйд осторожно повалил юношу на траву и навис сверху. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветки клена, скользили по изрисованному лицу Питера, путались в растрепанных волосах, прятались между ресниц. Уэйд наклонился и коснулся губами одного из них. Ресницы укололи сухую потрескавшуюся кожу. Питер сильнее зажмурился и смешно поморщился. А Уэйд подумал, что не так уж и плохо быть сумасшедшим. Ночью он не мог уснуть и, стиснув вспотевшие ладони в кулаки, думал. Санитары тихо переговаривались в коридоре. Спящий на соседней кровати Питер беспокойно бормотал и ворочался. Холодный свет просачивался из-под двери, однако толку от него не было никакого — тяжелая, практически осязаемая, тьма выдавливала его обратно. Воспоминания не давали Уэйду уснуть. А все потому, что он уже давно перестал принимать таблетки, выплевывая их, стоило только врачу отвернуться. Потому что он видел и прекрасно знал, что делали эти веселенькие разноцветные капсулы с людьми. И вот они вернулись. Он не чувствует стыда, угрызения совести, страха, смятения. Лишь какую-то сладостную дрожь во всем теле от ощущения отделяющейся кожи, от хриплого, но оттого не менее отчаянного крика — связки давно сорваны. Еще семеро уже мертвы. Они аккуратно сложены в ряд, будто оловянные солдатики. Такие красивые и нарядные, содранная кожа свисает лохмотьями, но это нисколько не портит общего вида, а даже придает некоторой пикантной изюминки. Сухожилия рвутся как натянутые нитки, и этот треск — как музыка для ушей. Уэйд облизывает дрожащие губы и с отвращением сплевывает — кровь забрызгала лицо. Уэйд резко садится на кровати, дышит часто-часто, смаргивает капли пота или слез — непонятно, и прижимает ко рту ладонь, чтобы хриплое дыхание не разбудило соседей по палате. — Уэйд? — тихо зовет знакомый голос. — Ты чего? Кошмары? Питер ведь так ничего не знает. До сих пор. Не знает про два навязчивых голоса в голове, которые нашептывают такие вещи, которые лучше не произносить вслух. — Все в порядке, Пит. — Пит. Только Уэйд называет его так. Только он смог попасть в паутину не в роли жертвы-стрекозы. — Можно… — сиплый ото сна голос подрагивает в рыхлой тишине, — к тебе? Уэйд замирает на секунду, затыкает голосам их паскудные глотки и тихо отвечает: — Идём. Неслышно встает, нащупывает в кусающейся темноте мягкое одеяло, запускает под него руку и подхватывает Питера, возвращаясь в свою кровать. Он устраивается под боком, беспокойно дышит в шею, ерзает и не знает, куда деть руку. И рвано выдыхает, когда горячая широкая ладонь скользит под тонкую майку, поглаживает и пересчитывает реберные косточки. Питер напрягается и замирает, Уэйд замирает тоже. Он боится сделать что-то неправильно, хоть и понимает, что Питер — не кисейная барышня, такая ранимая и слабая, с которой надо сдувать пылинки. Питер гораздо сильнее, чем кажется. — Не останавливайся. — Срабатывает как красная тряпка, как зеленый цвет светофора, как взмах клетчатого флага перед началом гонки. Их губы находят друг друга так быстро, будто и нет никакой темноты между ними. Уэйд подминает Питера под себя, жадно целует шею, ключицы, и Питер кусает губы, зажимает рот руками, выгибается, подставляется, раскрывается. Перед ним. Для него. Уэйд пытается унять внутреннюю дрожь, которая накатывает волнами, разбивается о грудную клетку. Она немного напоминает прошибавшую его в тот самый день дрожь, и это немного пугает. Уэйд спускается ниже, утыкается носом в резинку шорт, немного медлит и зубами оттягивает ее. Разомлевший Питер остро реагирует на это действо и сдавленно скулит сквозь стиснутые зубы. Он чувствует горячее дыхание на внутренней стороне бедра и жалеет о том, что не может обхватить Уйда ногами, прижимая еще ближе. И забывает обо всем, когда сухие губы касаются влажной головки, обхватывают тесным кольцом, дразнят. Уэйду жарко, безумно жарко под одеялом, но он терпит. В паху давит, безумно хочется Питера, просто невыносимо. Уэйд размашисто двигает головой, беря в рот до самого конца, обводя языком не видные в темноте венки, и усердно сосет, тихо причмокивая. Питер под ним мечется, цепляясь пальцами за короткие волосы Уэйда, скулит и запрокидывает голову от каждого нового толчка. И кончает ровно в тот момент, когда открывается дверь в палату. Реакция у Уэйда молниеносная, поэтому он вжимается носом в живот Питера, который все еще сводит от оргазма, и замирает, впервые за весь месяц радуясь тому, что им не сменили эти отвратные толстые одеяла. Стояк ужасно мешает мыслить здраво. Питер замирает тоже и вдруг начинает дышать размеренно, как обычно дышат во время сна. Когда через минуту дверь закрывается, Уэйд думает о том, что снова на дежурство поставили зеваку, и сует руку себе в штаны, кончая болезненно и без удовольствия. Но разомлевший и покрасневший Питер того стоит. Он ложится рядом с ним, обнимает крепко и целует взлохмаченную макушку. И Питер кажется таким родным, таким любимым, что Уэйд просто рассказывает обо всем случившимся в тот злополучный день. Он ждет чего угодно, но не дрогнувшего от ярости голоса: — Так это был ты. — Что? — Уэйд действительно не понимает. — Моя тетя была в числе тех людей, Уэйд. — Как выстрел в висок, как смертельный приговор. Уэйд давится словами и вскакивает, вылетая из палаты, позорно сбегая. Ноги не слушаются, подгибаются, запинаются о каждый выступ плитки. Перед глазами не разобрать ничего, кроме некогда красивого изувеченного женского лица с широко распахнутыми, пустыми, точь-в-точь такими же как у Питера, глазами. Бежит до тех пор, пока не чувствует больной и выбивающий из реальности укус электрошокера.

***

Питер сидит, облокотившись спиной на ствол клена, и перебирает стопку рисунков. Их с Уэйдом рисунков. Человеком, который исчез из его жизни так же неожиданно, как появился — распахнул дверь палаты, принося с собой запах медикаментов и свежей выпечки. Человеком, который мог часами рассматривать его лицо, который болтал без умолку, но всегда по делу, который единственный называл его Питом и паучком, который любил таскать его на руках, разрешал виснуть на шее, который научил незаметно для врачей выплевывать таблетки и который всегда оказывался рядом, когда Питера относило к самому краю обрыва. В то же время Питер не мог оправдать совершенного Уэйдом, но и ненавидеть его не мог, потому что знал, каково это — открывать глаза и не помнить, что делал три минуты назад. Три минуты Уэйда стоили восьми жизней. Слетевший с клена лист опустился прямо в подставленную ладонь. Желтый. С каких это пор деревья желтеют посреди июля? Плохой знак. И будто бы в подтверждении тревожных мыслей Питеру сообщают, что его ожидает посетитель. Но посещать больных разрешено только родственникам, которых у Питера не осталось. Тогда кто? Он размышляет над этим все то время, пока его на коляске довозят до специального помещения для приема посетителей, усаживают за стол и оставляют наедине со сгорбившимся напротив незнакомцем со сдвинутым на глаза капюшоном. Питер молча смотрит на него, сложив руки в замок. Ждет. — Привет, Пит, — доносится до него до боли знакомое и уже забывшееся. — Уэйд? — недоверчиво и удивленно. — Уэйд! — Питер не может скрыть радости, подается вперед, обнимает крепко и подмечает, что запах Уэйда изменился. —Какого черта ты пропал на два месяца, ничего не сказав? Объясни мне, чокнутый ты придурок, я ведь так переживал, — взбалмошно бормочет он, то и дело срываясь на шепот. Уэйд встает из-за стола, обходит и присаживается на колени у стула, на котором сидит Питер. Берет такими знакомыми-незнакомыми сильными ладонями его узкие ладошки и утыкается в них носом. У Питера все скручивает внутри от трепета и нежности, потому что в этом жесте — целый миллион слов, целый миллион извинений и признаний, которые так и остаются несказанными, но они есть. И это главное. — Зачем ты этот дурацкий капюшон натянул? — улыбнувшись, Питер тянется и стягивает с головы Уэйда грубую на ощупь ткань. Рот Питера удивленно приоткрывается. — Где твои волосы, Уэйд? — Питер любил тот торчащий ежик жестких волос, который приятно щекотал нос. Но изменилось не только это — все лицо Уэйда стало каким-то болезненно осунувшимся, под глазами залегли темные круги, губы потрескались, скулы заострились. — Химиотерапия. — Нет, — Питер зажмуривается и отчаянно трясет головой. — Нет! — Кулак опускается на испуганно подскочивший стол. — Тише, Пит, тише. — Уэйд поднимается на ноги и подхватывает парня на руки, как делал это сотни, нет — тысячи раз. — Мне разрешили попрощаться с тобой, — шепчет он на ухо Питеру, который сжимает и комкает пальцами его толстовку. — Не спрашивай, как и почему мне разрешили. Пойдем. Питер не понимает ни черта, но доверяется. Всегда доверялся. Никто ничего не говорит, когда Уэйд отпирает пустующую палату и закрывает ее изнутри. — Где у тебя опухоли? — напрямую спрашивает Питер, когда Уэйд усаживает его на чистые белоснежные простыни. Комната ничем не отличается от той, в которой он живет. Разве что гораздо чище и выглядит необжитой. — Легкие, почки, печень и простата, — сипло выдыхает Уэйд, садясь рядом и устало роняя лицо в ладони. — Видимо, заработал во время службы в Афганистане. Я не знаю. Ничего не знаю. Питер прижимает ладони ко рту, его мелко трясет, во рту вязко и противно. К горлу подступает тошнота. — Сколько тебе осталось? — Около месяца, если не меньше. — Уэйд… — Не выдержав, Питер утыкается носом в его плечо, молчит и, кажется, даже не дышит. Уэйд чувствует соленую влагу даже сквозь ткань толстовки. — Хей, паучок, ты чего? Ты забыл, мы с тобой супергерои, нам не положено плакать. — Уилсон улыбается, отстраняясь и беря лицо Питера в ладони. — А сам-то тоже ревешь, дурак, — бурчит Питер, поджимая искусанные губы. — Почему ты оставляешь меня? — Вопрос глупый, но больно колет язык, поэтому он не может не спросить. — Так получилось. — Пожимает плечами Уэйд и тянет его за собой на пахнущие порошком простыни. Свет от уличного фонаря падает в окно, окрашивая предметы вокруг в холодные тона. Они даже не заметили, как подобрался вечер, мягко кладя свои ладони им на плечи. — Знаешь теорию о нескольких вселенных? — тихо спрашивает Уэйд в макушку Питера. — Что-то слышал. Я больше по части биологии, ты же знаешь. — Так вот. По этой теории существует множество параллельных вселенных, которые ужасно похожи друг на друга, но никогда не пересекаются. В следующей жизни, в той вселенной, где мы станем настоящими супергероями, я обязательно отыщу тебя. — Надеюсь, в той вселенной я не буду ненавидеть тебя также сильно, чертов Уэйд Уилсон. — О, детка, — хмыкает Уэйд. — Да ты влюбишься в меня с первого взгляда, вот увидишь. — Прям как в нашей, — как-то обреченно улыбнувшись, Питер притягивает Уэйда к себе и целует жадно, прикусывает до боли нижнюю губу. Сердце готово остановится от осознания того, что этот поцелуй — прощальный. И что ему придется преодолеть не одно тысячелетие и не одну световую милю, чтобы повторить его. Наутро Питер просыпается в пустой постели совершенно опустошенный и подавленный, с красными глазами и подрагивающими пальцами. Все отделение наперебой обсуждает что-то необъяснимое и действительно удивительное. Эндрю, тряхнув рыжей копной, недоуменно косится на окно за завтраком и невозмутимо кусает яблоко: — Клен. Он полностью облетел. Посреди июля, прикинь?