Это правильно.

Они были единым целым. Были жертвами жалкого перешептывания людей, которые ненавидели их. Но им было всё равно. Люди кричали, что это против правил. Что невозможно любить сестру так, как её любит Пьетро. Что невозможно смотреть на брата так, как на него смотрит Ванда. Люди осуждали, и они делали всё им на зло. И лишь вечерами, когда в доме, который почти был разрушен, когда Ванда перебирала пальцами пряди волос брата, она шумно вздыхала. Ванда отводила взгляд в сторону, а Пьетро поворачивал её лицо к себе, заглядывая в глаза. Столь тёплые, мягкие… родные. И он усмехался. — Притворяешься такой холодной, но со мной бесполезно так делать. Я ведь знаю тебя всю жизнь, Ванда. От меня не скроешь, родная… — он называет её так постоянно. И она вовсе не против. Только вот пальцы почему-то перестают гладить волосы брата, а рука тянется вниз, пряча за своей спиной. — Всё нормально, да?! Она еле заметно кивает, пытаясь выдавить улыбку. Но понимает, что ничего это не даст. Он слишком хорошо её знает, чтобы поверить пустым словам, что давно не имеют никакого значения. Для неё уже ничего не имеет смысла. Всё, кроме него. В нём весь смысл. Всё значение. Всё рвение жить дальше. — Они правы… — шепчет она ему однажды вечером, а потом чувствует, как рука Пьетро, обнимавшего её сзади, напряглась. Тихий вдох. Выдох. Оборачивается к нему лицом, рассматривая такие родные черты лица. — Мы не должны. Нельзя. Это ведь отвратительно, как они говорят. Всё это переходит все границы, слышишь? Мы… не должны любить так, Пьетро. А он не слушает. Всё это время смотрит ей глубоко в глаза, наблюдая за тем, как зрачки то увеличиваются, то уменьшаются. И от этого воротит душу; так неприятно и болью. Словно ножом по сердцу, что так любит её. Словно ножом в глаза, что так любят рассматривать её. Словно отрубает руки, что так любят держать её за руки, и обнимать. Словно режут губы, которые так любят целовать пухлые губы сестры, слыша довольное мычание в ответ. Словно отрубают голову, в которой так много мыслей о ней. А в глазах Ванды боль. Такая понятливая ему, что он злится на самого себя, а потом на тех, кто посмел осквернить их. И не понять им никогда того, что чувствуют эти двое. Никогда им не узнать, какие эмоции испытывают эти двое, стоит одному коснуться другой. Стоит одной так тяжело выдохнуть его имя, что у другого сносит голову. Она не хотела. Но она понимает, что он необходим ей. Как воздух, как биение сердца, как кровь, что так бушует в её теле, когда он обнимает её, и так двусмысленно целует куда-то в макушку. Он — её собственное проклятье, которым она наслаждается. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту и секунду. И боль проходит. Снова. — Родная? — шепчет он удивлённо, когда застает у окна в гостиной. — Что ты здесь делаешь? Шторы в этой комнате так отвратительны, но ей нравится. Нравится, что они грязные, и непорочные. От них не исходит свежестью, они не блестят на солнце, и при луне. Но мягкость их ткани до сих пор не менялась. Она касается тонкими пальцами, проводя ими вниз. А Пьетро смотрит так завороженно. Но всё стоит на месте, не осмеливаясь сделать шаг к ней. И впервые ей не больно. Не больно, когда родные руки опускаются ей на плечи, сжимая. Не больно, когда поцелуй в плечо так обжигает её бледную, холодную кожу. Всё, что он делает: его касания, поцелуи. Всё это его метки. Подтверждения того, что она его. Принадлежит лишь ему и только. И она не против. Никогда не была и не будет. Ванде не больно, когда Пьетро впивается в её губы нежным, как те шторы, поцелуем, медленно сводя её с ума. На душе впервые так хорошо, что она отвечает почти сразу же. Целуя с той же нежностью, аккуратностью и любовью. И впервые ей плевать на тех, кто называл их ужасными. Плевать на тех, кто осквернял её и брата. На тех, кто считал всё это отвратительным и не поддающимся объяснению. Плевать на всё, пока руки брата так бережно сжимают её в своих объятиях. Пока руки брата так судорожно пытаются усадить её на письменный стол, который покрылся уже непонятно каким десятком слоем пыли. Пока губы брата так искусно целуют её, наслаждаясь и упиваясь. Пока глаза брата не отрываются от её глаз. Пока тяжёлое дыхание брата не заставляет её выдохнуть ему в ответ. И её уносит в эту бездну отвращения и кошмара, который окунает их обоих. С головы до пяток. А безразличие не исчезает, пока Ванда чувствует толчки брата, что доводят её до сумасшествия. Пока он входит в неё до конца, судорожно вздыхая и шепча самые разные проклятия. Проклинает всё на свете, потому что создали такую прекрасную, восхитительную девушку. И сделали её его сестрой, что так долго заставляло его сторониться её. Не делать двусмысленных намеков, и не касаться её каждый раз, когда хочется. А сейчас проклинает Дьявола за то, что поддался своему искушению, и за то, что так бесцеремонно берёт сестру каждый вечер, не спрашивая разрешения. Ведь она не против. Никогда не была. Сама хочет этого. Пусть и боится осуждения в глазах других. И им обоим становится всё равно, когда Пьетро делает ещё один резкий толчок, и удовлетворенно выдыхает. Дышит так тяжело, а потом наклоняется ближе к сестре, целуя её. Остается внутри неё, потому что так лучше. Они ведь единое целое. Они — две души на двоих. А Ванда так судорожно сжимает его внутри, и Пьетро сходит с ума. Её слишком мало. Чертовски мало. Даже когда она до сих пор лежит под ним, на том самом столе. Даже когда она так тяжело дышит. Даже когда она тянет руку к его лицу, и приближает к себе. Даже когда она целует его так устало, так мучительно; даже когда двигает бедрами вперед, располагаясь удобнее. А он так довольно улыбается, трется щекой о её руку. Отвечает на каждый поцелуй, и еле удерживается на локтях. И им обоим становится всё равно, когда Пьетро Максимофф выдыхает ей «моя» прямо в губы, убивая очередным поцелуем, который не заставляет долго ждать. А Ванда Максимофф может только ответить на поцелуй брата, а потом почувствовать новый толчок в себе. Такой медленный, убивающий, вдавливающий в стол. И так проходит вечер за вечером, ночь за ночью. А по утрам они лишь улыбаются друг другу, игнорируя взгляды жителей Заковии. И пусть весь мир катится к черту. Они нужны друг другу.