Game over

Луи просыпается совершенно разбитым, потому что постель, на которой он спит — не его, потому что квартира, в которой он ночует — не его. Пора бы начать привыкать к мысли, что ничто в этом мире не может принадлежать ему. Что в любой момент куда-то вглубь тебя могут пробраться и всё разрушить. Его усилиями чужая почта на придиванном столике потихоньку собирается в стопку, а пыль на полках периодически исчезает. Но Луи нигде не оставляет своих вещей, складывая грязную одежду обратно в сумку и доставая только то, что пригодится; так, чтобы в любой момент всегда можно было уйти. В подобный момент Зейн его и находит. — Луи! Что ты здесь делаешь? — Отходя от удивления, спрашивает он. Чемодан позади него оставляет грязь и лужу воды на полу из-за тающего снега. Зейн настороженно оглядывается, рассматривая свою же квартиру, будто Луи мог здесь что-то натворить. — Как давно ты здесь? — Ну… недели три, может, четыре… — Ты серьезно? Твой дом сгорел или что? — Там меняют проводку, — пожимает плечами Томлинсон. — Три недели? — Тебя всё равно здесь не было, какие проблемы? — Мог бы предупредить. Я думал ты, ну, где-нибудь? Отсиживаешься как в прошлый раз. — В смысле? — Ну, ты читал всю эту хуйню о тебе в интернете? — Думаешь, я бы свалил снова куда-то в Хорватию просто потому, что кто-то пишет тупые сплетни про меня и моего бывшего парня? Зейн отмалчивается, скидывая с себя зимнюю одежду и отряхивая ботинки от снега. Луи заваривает им чай, пока Малик пытается согреться и отойти после перелёта. Его нос всё ещё красный. Зима в этом году холодная, и, кажется, синоптики обещают, что она затянется — вот почему Луи не выходит на улицу уже почти три недели. Он выйдет, когда зима, наконец, кончится. — Ты видел, я писал тебе? — Зейн дует на чашку и делает неуверенный глоток. — Ага. Но я забыл ответить. — Не ври, ты же ничего не делал, — закатывает тот глаза. — Почему просто нельзя сказать, что был не в настроении? — Я был не в настроении, — сдается Луи. — Как штаты? — Хорошо. Подписал контракт с одной группой. — Мм, — невпечатленно мычит Луи. — Значит, ты бы не вернулся к стервятникам? Зейн неопределенно пожимает плечами. — Ты никогда не заработаешь с ними столько же денег, сколько получали мы, — сдержанно протестует Томлинсон. — Дело не в деньгах, Луи, — закатывает глаза Малик. Ложка, которой он перемешивает сахар, неприятно бренчит о стекло кружки, раздражая собеседника. — У них много разных идей. Есть место для творчества. — Ой, ну, правда. Зейн обиженно сжимается. — Ты знаешь, я никогда даже не хотел заниматься музыкой? — Вдруг откровенничает он, глядя Луи прямо в глаза. Томлинсон почти усмехается ему в лицо. Он помнит, как Зейн говорил с ним об этом — он помнит, как они лежали на его постели в Брайтонском общежитии, когда сосед Луи ушёл в душ, и мечтали о свободной жизни, наполненной музыкой, легкими деньгами и славой. У Зейна горели глаза влюбленного школьника — он обожал свою гитару, он обожал писать музыку. — Ты мне нравился, Луи. У тебя были мечты, были амбиции, а я не знал, что делать в жизни. Родители развелись и сослали меня в Брайтон, и мне хотелось только свалить оттуда домой, потому что там было так одиноко и хреново. А потом мы подружились, и ты предложил мне репетировать вместе. — Я на самом деле хотел рисовать. Дома я занимался в художественном классе, а в Брайтоне не успел попасть в мастерскую, потому что ты предложил пойти в музыкальную студию. И я подумал, ну ладно, я могу попробовать. — Ясно, — сухо отзывается Луи. Ему нечего добавить, а Зейн ничего и не ждёт в ответ. У него в кармане вибрирует сообщение от незнакомого номера, и он удивленно пялится на экран. «Луи, это Физзи, твоя сестра. Мама дала твой новый номер, спасибо за соболезнования. Я еду в Лондон на следующей неделе, хочешь встретиться?» — Ты не отключил уведомления? — интересуется Зейн. — Это новый номер, так что на него почти никто не пишет. Эм… это Физзи. — О, вы снова общаетесь? Слышал, кстати, про отца. Как они? — Нормально, — пожимает он плечами. — Наверное, они хотя бы испражняться смогут теперь без его контроля. Зейн криво улыбается. — Она хочет встретиться, — глухо произносит Луи, будто с трудом в это верит. Хотя, именно это он и чувствует. — Встреться. Я тоже еду сейчас домой, пока не вернусь в штаты. — Ты видишься с семьей? — Почему-то, он удивляется. Он не может припомнить последний раз, когда Зейн говорил о матери или сестрах. — Я вижусь с ними каждый раз, когда у меня перерыв, — Малик хмурится, делая глоток остывшего чая. — А. Я не знал. Они неловко переглядываются, пока Луи понимает, что он никогда даже о таком и не спрашивал. Когда речь заходила о семье — они обсуждали только семью Томлинсона, когда речь шла о проблемах — у Луи была монополия на страдания. Неловкость от разговора прошла, и теперь была какая-то обида. Обида Луи на самого себя. — Извини, — сконфуженно вздыхает он. — Я хоть когда-нибудь был нормальным другом? Зейн на секунду задумывается, а потом улыбается. — Ты был отличным лидером. — Ну, хоть что-то, — невесело усмехается Луи. — Нет, правда. Можешь представить, чтобы кто-то из нас стал встречаться с подставным парнем ради репутации группы? Джордж бы из-за своих малолеток так точно не парился. Луи резко вскидывает голову, хищно пялясь на Зейна. Тот всё меланхолично подпирает голову рукой и даже не думает делать вид, что собственные слова его удивляют. — Как давно ты знаешь? У Луи холодеет в районе спины, когда он вспоминает все моменты, когда Зейн мог знать правду и продолжать проглатывать ложь Томлинсона. В тот момент у клуба или тем вечером, когда Луи пришло в голову немного повеселиться вместе с Гарри. Это было отвратительно. Луи был отвратительным. — Примерно с момента, когда ты сказал мне, что был в него влюблен, — объясняет Малик. По голосу его нельзя сказать, что он обижен или разозлен. Он просто принимает это, как оно есть, будто эта ложь не так уж и задевает его чувства. Может, так оно и есть, и Луи и правда никогда не был ему хорошим другом — таким, из-за которого можно было бы переживать. — Я же не идиот, Луи. Я что, по-твоему, не знаю, как ты выглядишь, когда влюблен? Это я был с тобой рядом, когда ты встречался с Эль в школе. И ты бы под страхом смерти не пошёл на каминг-аут. Ты дрожал как испуганный котёнок всякий раз, когда я тебя пытался обнять при посторонних. Проверял каждого пацана из групи, которого я приводил. А когда Джордж узнал, что мы трахались? Да ты почти неделю нормально не спал и не ел, пока я не отшутился перед этим придурком. — К чему ты клонишь, Зейн? — Вспыхивает Луи. — Да, блин, ты охренеть какой умный, обо всём догадался! Чего ж ты тогда молчал всё время, а? — Не хотел тебе мешать, — усмехается Малик. — Тебе, вроде как, это даже нравилось. — Это была моя работа! — Ну, по началу, да. — К чему ты клонишь? Думаешь, я был счастлив таскаться везде за Гарри и строить ему глазки? — На самом деле… да? — Зейн отвечает спокойно и со всей серьезностью. Будто он ждал этого вопроса, будто он думал об этом уже долгое время. Луи пугает эта мысль, и он пытается не принимать её всерьёз. Он скептично смотрит на друга. — Мне просто казалось, что, ну, знаешь… выглядело это как твоя скрытая фантазия. У Луи горит горло, будто его сжигают на костре этого внутреннего негодования. Он морщится от этих слов как от чего-то мерзкого и ужасного. — Ты больной, что ли? — Выплевывает он. — Думаешь, у меня такие жалкие фантазии? — Да брось. Ты же никогда на самом деле не был таким, как на сцене и перед фанатами. Ты вообще не любил все эти тусовки и наслаждался, когда торчал дома целыми днями и писал свои стихи. И ты, блять, любил члены, давай будем честными. В тот раз, когда мы были у твоих родителей на ужине, и ты притворялся, что мы пара, ну, правда, ты же делал это, чтобы понять их реакцию, да? — Я был подростком и ненавидел их, окей? Я хотел, чтобы они бесились. — Луи, тебе нравилось видеть, как реагируют люди? На вас с Гарри? Вопрос звучит так ожидаемо, потому что Луи не раз себе его задавал и не раз получал на него ответ. Ещё тогда, в те первые встречи, когда они с Гарри появлялись на публике и ловили эти многочисленные косые взгляды. Он уже знал, что да, ему это нравилось. Но это было просто… он ненавидел общественность. Он ненавидел, когда его судили по внешнему виду — его причёске, татуировкам, его голосу. Его имени. Точнее — имени его папочки или по его прошлому. Поэтому было естественно, что он обожал идти параллельно обычному направлению; просто, чтобы выводить всех из себя ещё больше. И Гарри был ещё одним инструментом для этого. Всё было не так, как говорит Зейн. Луи не нравилось это из-за того, что притворство позволяло ему врать самому себе, пока он наслаждался тем, чего ему на самом деле хотелось — быть свободным от своих страхов. Луи не боялся быть раскрытым. Его родители знали, что он спал с Зейном и другими парнями. Группа знала это, Синтия знала. Фанаты, наверное, догадывались. Он делал это из-за репутации, из-за того, чтобы продажи их альбомов не упали, и чтобы это не отразилось на их достижениях. Он старался ради их общего блага — если бы ему хотелось, он бы давно уже признался во всём, чём угодно. Это был не страх. Страха не было. Ему просто было плевать. Он в это верил. — Вы же встречались потом, да? — Спрашивает Зейн. Луи теряется, не зная, на какой из заданных вопросов нужно ответить, а может, проигнорировать все. Но потом он просто кивает. — И как? Нравилось чувствовать настоящие открытые отношения? — Много заморочек, — цокает он и вздыхает. Понемногу волнение уходит и наступает спокойствие. Он вспоминает Гарри и то, сколько ему приходилось с ним возиться, чтобы тот хоть немного стал вести себя адекватно в присутствии других людей. Эти мысли вызывают в нём снисходительную улыбку. Зейн это замечает. — Но, в общем, да. Было ничего. — Ну, теперь все знают, что ты играешь на два поля. — Ага, — кривится Луи. Малик игриво шевелит бровями, хватая его за одну из рук и нежно сжимая. — Будем ходить на свидания? Они одновременно усмехаются, пока атмосфера не разряжается окончательно. Луи вырывает руку, крича возмущенное «отвали», а Зейн не обижается. Он предлагает остаться ещё на ночь, заказать ужин и посмотреть фильм. И они проводят этот вечер вместе, узнавая заново, что значит дружба между ними.

***

Луи тщетно пытается согреть пальцы на станции Кингс-Кросс, попутно уворачиваясь от ветра, желающего стянуть с него капюшон толстовки. Если он его снимет — кто-то обязательно обернётся и узнает его. Всё немного поутихло, но личико Томлинсона в этой стране так просто не стирается из памяти. Он смотрит на табло и стоящие в ряд поезда, чтобы понять, что он опоздал. Нужный поезд лениво тащится к месту остановки. У Луи теперь прохладные отношения с поездами, потому что глядя на них вспоминается Гарри-грёбанный-Стайлс, засыпающий с открытым ртом и прижатым к стеклу лицом. Луи раздражается и мёрзнет куда чаще в последние недели, потому что такова цена за то, чтобы быть чистым. Но образ кудрявого болвана заставляет его снова желать унять зуд в теле чем-то химическим. — Давно ждёшь? — Девичий голос окликает его где-то позади. Луи оборачивается, хмурясь от вида дрожащей на холоде сестры. — Нет, я только пришёл, — врёт он, не глядя на свои покрасневшие пальцы. Физзи рассеянно улыбается и протягивает ему дорожную сумку среднего размера. — Поможешь? — Ага, — бурчит он. — Я сняла квартиру в районе Клапхэма. — Это недалеко, — уклончиво отвечает он. Луи не знает что говорить, что сказать… прости, что не пришёл на похороны нашего любимого папочки? Или прости, что в прошлый раз, когда мы виделись, я притащил своего фейкового бойфренда и испортил семейный праздник? Но Луи, отчего-то, правда старается вести себя достойно. Просто пока что всё, что он умеет, это не говорить ничего саркастичного. — У меня сейчас каникулы, — говорит Физзи, когда они садятся в такси. — Мама отпустила меня съездить и посмотреть университеты в Лондоне. — Ты будешь поступать в Лондоне? — Может быть. Это сложно, нужны хорошие оценки. На юридический попасть — как лотерею выиграть. — Почему ты выбрала юридический? Тебя отец заставил? — Кривится он, но ненависть внутри быстро угасает. — Да нет, я сама захотела, — она улыбается, заглядывая в окно, в котором проносятся городские пейзажи. — Лотс хочет вести бизнес, близняшки ещё не решили. А мне нравится юриспруденция. — Я думал, для тебя это может быть скучным. И очень похоже на отцовский стиль, ну, знаешь. — Да, наверное. Может, я на него похожа, — усмехается девушка. Луи фыркает. — Ты на него похожа меньше всех. — О, комплименты! Они усмехаются друг другу, а после едут в умиротворяющем молчании на протяжении всей оставшейся поездки. *** — Коротко о погоде. До Лондона, наконец-то, добралась весна. Синоптики обещают потепление до пятнадцати градусов. Такая погода продержится почти неделю… — С вас шестьдесят четыре фунта, — отзывается таксист, прерывая голос радиоведущего. Луи протягивает наличку. — А далее у нас песня I sat by the Ocean группы Abandoned Red Sea… Он расслабляется на мгновение, оседая бесформенной массой на пассажирском сидении такси. Водитель уже сует ему сдачу, но Томлинсон всё так же сидит, не двигаясь с места, будто знакомый голос гипнотизирует его. В горле чуть пересыхает, а водитель уже обеспокоенно оглядывается назад. — С вами всё нормально? Будете выходить? — Да, — кривится Луи. — Выхожу. От его новой квартиры до клуба «Рим» ему будет быстрее добираться почти на тридцать минут. Арендодатели обещают, что он сможет въехать туда уже на следующей неделе, хотя Луи всё равно ещё не собрал свои вещи. Он немного рассеянный последние дни, но ему уже куда легче взять себя в руки, когда накатывают волны внезапной агрессии или непреодолимой апатии. Его лечащий врач говорит, это хорошо, организм начинает справляться без наркотиков и таблеток. Хотя по наркотикам Луи всё равно немного скучает. Он по многому скучает — по концертам, по фанатам, по беспробудным тусовкам и турам, немного скучает по группе и Синтии, и даже по Гарри Стайлсу, лежащему без одежды на его кровати или бренчащему на гитаре в студии. У Луи больше нет старой жизни, зато есть новая, и он в ней немного справляется. — О, наш романтик-извращенец, — гаденько усмехается Сэм за барной стойкой. Вокруг пусто, кажется, что ни души, и Луи рад, что приехал сегодня пораньше. — Заткнись, — беззлобно отвечает он, хотя уже предчувствует возбужденные смешки, когда зачитает со сцены свои новые стихи. Они ещё интимнее предыдущих, где он называл своего любовника «древней неукротимой силой, зарождающейся где-то под рёбрами, но пробуждающейся где-то внизу живота». Где рассказывал, какими губами и где, мальчик с кудрями, доставлял ему удовольствие. — Я в нетерпении чего-то новенького, — подзадоривает Сэм, пока Луи не заходит в комнату для персонала. Вообще-то, ему нельзя тут быть. Но в прошлый раз его узнал менеджер клуба и позволил оставлять личные вещи и надевать свою маску в этой маленькой комнатке. Так было удобнее, потому что никто из посетителей не мог его узнать. Он достаёт блокнот со своими записями и ходит из угла в угол, прочитывая всё ещё раз. «Я попросил тебя изогнуться, стать таким маленьким, чтобы сжаться в моем кулаке. Я хотел быть уверен, что ты никогда не убежишь.» «Твои пальцы на моем позвоночнике по утрам, пока мы слушаем Мадди Уотерс. Я не знаю, почему я так сильно надеялся на кого-то, кто никогда не позвонит мне домой, но то, как ты говоришь о поэмах, словно марксисты говорят о революции, заставляет меня хотеть продолжать пытаться. В каждом утре, в моём душе, в музыке я ищу причины любить тебя. И я ищу доказательства того, что и ты меня любишь.»* Луи надевает маску, когда наступает его время выходить. Перчатки на его руках скрывают татуировки на пальцах, а толстовка его тело. Никто здесь его больше не знает, и он учится откровению на сцене, которого он никогда не имел. Он говорит: — Найдите мне мальчика, с сердцем более податливым, чем сахарный сироп в жаркий летний день. Я научу его превращать меня во что-то бессмысленное и невразумительное. Его руки всё ещё дрожат, когда он касается микрофона, и голос предаёт, когда бросает в жар. Он здесь только второй раз и уже получает пятьдесят фунтов за выступление. Это лучше, чем он мог ожидать, учитывая, что всё время он только и говорит о своих гомосексуальных фантазиях и нытье по возлюбленному. И это при том, что никто даже не знает его имени. — Всё время, каждое мгновение, желая, чтобы он взломал меня, ребро за ребром, только ради того, чтобы посмотреть, что я из себя представляю. Как я истекаю кровью. У него есть номер Гарри, который он получил благодаря Синтии. Но он ни разу его не набрал, потому что сейчас разгар весны, и Стайлс в туре по Европе, а в Европе, как известно, не работают английские сим-карты. Но даже если бы работали, Луи бы не позвонил. — Вот тебе горькая истина: этот глоток из шипов, который ты назвал нашим последним поцелуем, все еще внутри меня.

***

— Займешь ванную больше чем на полчаса — будешь мыться в Макдональдсе. Физзи фыркает на этот выпад и продолжает распаковывать свои вещи. Количество косметики немного пугает Луи. — Я тут всего на две недели, тебе не обязательно так ныть. На самом деле, где-то в глубине души, он чувствует умиротворение. Пока сестра копошится в своём чемодане, он уже представляет как на эти четырнадцать дней, которые ей надо где-то провести, пока её не заселят в студенческое общежитие, она будет занимать пространство его пустой и холодной квартиры. В прошлую встречу они неплохо провели время — сходили в кино, пару раз поужинали в милых ресторанах, и, конечно, прогулялись по любимым местам в городе. Луи никогда не проводил столько времени с кем-то из сестёр — в детстве большую половину года он был в своей привилегированной школе, а на каникулах бездумно тратил время, занимаясь какой-то ерундой. Физз тогда была ещё совсем ребёнком, а теперь она собирается стать адвокатом. — У тебя есть утюг? Или отпариватель? — Да, он в коробке в шкафу, — отмахивается он. Физзи развешивает свои дизайнерские костюмы и рубашки, аккуратные туфли выстраиваются в ряд на нижней полке. Она, наверное, будет очень мило выглядеть на своих заумных лекциях в университете. Оборачиваясь на него, девушка выжидающе скрещивает руки на груди. — Чем мы займёмся сегодня? — Ну, — уклончиво отзывается Томлинсон, — есть одна идейка. Любишь поэзию?

***

Летние ночи в Лондоне пахнут свежими дождями и сладкими надеждами. Поэтому, когда они близятся к концу, сменяясь морозным осенним воздухом, к Луи снова возвращается тревожность и раздражительность. Он пытается не показывать этого, но время летом шло не так тяжело, зато теперь, с первыми желтыми листьями, оно правда снова становилось пыткой. — У меня будут занятия четыре дня в неделю, но я могу ночевать у тебя в пятницу или субботу. В общежитии комендантский час, а мне нужно куда-то возвращаться после тусовок, — тараторит Физзи. — Спасибо, что выбрали мою квартиру, мы рады угодить нашим клиентам, — фыркает он. Нежная рука с накрашенными ногтями больно ударяет его по предплечью. — Кстати, мне понравилось вчерашнее выступление, — перебирая листья в своем салате, говорит она. — Лучшее из всех, что были. О, а я могу звать туда кого-то из университета? — Да, если хочешь. — Круто. — Только не говори им, как меня зовут. Они же не знают, кто твой брат? — Вдруг беспокоится он. — Луи, никто вообще не знает, что у меня есть брат. Больно надо мне тобою хвастаться, — закатывает глаза Физзи. Сначала Луи переживал, что их отношения зайдут в тупик, как и всегда происходило с людьми в его жизни. Они не слишком много разговаривали с сестрой, избегали личных тем и почти не упоминали семью. Но с каждым разом становилось легче, иногда он даже осознавал, что может ей доверять. Не так как доверял Синтии свои рабочие вопросы и не так, как доверял Зейну или Стайлсу свои глупые мысли. А просто доверять, прямо и безраздельно. — Ты уже придумал, что будешь делать дальше? — Доев остатки своей еды, спрашивает она. — Будешь искать новую группу? — Мм, нет. Пока нет. — Почему? Ты вернешь Dead Vultures? — Я не могу вернуть группу. Да и не вынесу снова работать с кем-то из ребят. — Я думала, вы друзья. — Я тоже так думал, — грустно ухмыляется он. Разговор с Зейном ещё раз убедил его, как мало он знал людей вокруг себя и как не умел замечать их. — Тогда будешь выступать со стихами и дальше? — Может быть. — Может быть? — Я ещё не думал об этом. Он упрямо смотрит в свою тарелку. Официантка улыбается им, подходя к столику и убирая грязную посуду. Кажется, вокруг повисает напряжение, но Физзи спокойно похлопывает его по руке. — Это ничего если тебе хочется отдохнуть от всего, — объясняет она. Её голос звучит мягко и успокаивающе по сравнению с шумом и непрекращающимися разговорами остальных людей в кафе. — Ты столько лет работал с этой группой. Наверное, интересно заняться чем-то новым. — Я этого не хотел, — тихо вздыхает он. Всё шло не по плану с того момента, как отец приехал в Лондон и назначил ему встречу. Но у Луи никогда не возникало мысли перестать выступать с DV. Если бы у него спросили на интервью полтора года назад, где он видит себя в будущем, он бы ответил без колебаний — в моей группе. Но теперь… всё иначе, и, кажется, что желание всё вернуть слишком незначительное. — Перерыва? — уточняет сестра. — Да. Они на эту тему ещё не говорили. В их первые встречи Физзи казалась слишком напуганной тем, чтобы сказать что-то лишнее, а после спрашивать, наверное, было уже неуместно. Она знала, что всё кончилось, но она всё ещё не имела представления о том, что Луи и Гарри связывал контракт. Она-то, видимо, считала, что Томлинсону разбили сердце. Как же. Луи почти усмехается от своих мыслей. — Я любил группу, — продолжает он. — Но мы зашли в тупик. Я думал, всех всё устраивает, а оказалось, что я тиран, который никому не позволял вздохнуть. Теперь всем куда лучше работать над тем, что им интересно. — Понятно, — коротко отвечает она. Кажется, ей не слишком интересны эти его душевные словоизлияния, но Луи знает, что так она дает ему время подумать и решить, говорить ли дальше. Она просто пытается не перебивать его настрой. — Думаю, больше всего я скучаю по возможности петь. Писать музыку. Это придавало мне какую-то значимость. Я думал, что делаю что-то нужное. Слова отца настойчиво просятся наружу. Они заполонили его мысли снова, прямо как в тот вечер фестиваля, но в этот раз у Луи не было того кризиса. Тогда ему казалось, что отец в чём-то прав и что всё, что есть у Томлинсона — его группа, его музыка, его фанаты — всё это пустое и бессмысленное. Теперь у него есть твёрдое осознание, что это не так. Всё, что он делал, не было ерундой — он давал людям то, чего желало их сердце. И он сделал ещё что-то хорошее — он показал им Гарри Стайлса. — Луи, ты не обязан всегда делать что-то полезное. — Я знаю, — вздыхает он. — Но мне иногда сложно перестать представлять, что бы он подумал обо мне. Физзи удивленно смотрит на него. — Я думала, тебе всегда было плевать на его слова. — Мне плевать на его слова, — объясняет Луи, — мне не плевать на свои слова и на свои поступки. Иногда я делаю что-то очень тупое. — Люди ошибаются, — пожимает сестра плечами, — люди делают тупые вещи. А потом думают об этом и пытаются этого не делать снова. — Не все. — Ну да, — хмыкает она, — не все. Но мы говорим о тебе. Ты умеешь учиться на ошибках. — С чего ты это взяла? — Ты бросил нас, — уклончиво ответила Физзи. — Сбежал, не звонил, игнорировал нас. Ты встречался с отцом иногда, но никогда не приезжал, хотя я уверена, он много раз звал тебя вернуться. Но на прошлое рождество ты приехал. — Ты даже не представляешь, почему я сделал это, — качает он головой. Разочарование в самом себе затапливает его. Бедняжка Физз даже не понимает, что Луи хотел причинить его родным только ещё больше боли, он хотел их разозлить, хотел притащить туда своего фейкового бойфренда, чтобы они могли окончательно возненавидеть его. Это не был акт милосердия, это был мерзкий каприз. Он делал это только ради себя и своей выгоды, он вовсе не волновался о том, что Трой умирает или о том, что его мать и сёстры переживают из-за происходящего. Он хотел, чтобы Стайлс чувствовал себя неловко, чтобы его отец кривился от недовольства, чтобы его мать не желала больше никогда ему звонить. — Луи, ты написал маме после похорон, — настаивает она. — И ты ответил мне на сообщение. И ты не заставляешь друзей играть в своей группе, потому что они больше этого не хотят. Томлинсон неопределенно мычит. Физзи продолжает говорить что-то о том, что люди всегда возвращаются к чему-то, что их не отпускает. И вообще её речи похожи на какое-то восхваление. Он странно прищуривается, пытаясь понять, в чём дело. Девушка будто чувствует этот раскалённый взгляд и почти прячет глаза, выглядя при этом крайне нелепо. — Что? — спрашивает Луи. — В чём дело, блин? — Обещай, что не разозлишься, — просит она. Томлинсон устало кивает. — Я искала бумажку, чтобы написать тебе записку, когда уходила утром в прошлый раз. Ну и нашла твой блокнот. — Ну и? — У тебя там были стихи, я их немного почитала, а потом поняла, что это были песни. Ну, о… Гарри, — она ёрзает на своём месте, продолжая, — а в самом конце у тебя был календарь, где ты отмечал дни и дозировки. — О боже, — стонет он. — Луи, я тобой, правда, горжусь. — Я не наркоман, — раздраженно шипит Томлинсон. Физзи немного испуганно подскакивает на своём месте из-за резкости его тона. — И не был им. Я просто начал принимать чуть больше положенного, ясно? — Я понимаю, понимаю, — тараторит она. — Это очень хорошо, что ты вовремя остановился. Мама говорила, что с тобой может случиться что-то такое из-за твоей работы. И ты, правда, создавал такое впечатление. Но, вроде, ты выглядел всегда хорошо, мы иногда смотрели твои интервью… — Я, — глубоко вздыхает он, чтобы успокоиться, — не наркоман. Девушка растерянно кивает и отворачивается. Луи думает, как много грязных статей она прочла о нём за всю свою жизнь. Он знает, что она поверит ему, если он честно обо всём расскажет, и это не даст ей придумать себе повод, чтобы разочароваться в нём. — Группа распалась не из-за этого, — уже в обычном тоне, говорит он, — и с Гарри мы тоже разошлись по другой причине. Она неуверенно поднимает на него глаза. — И то, что писали, после нашего разрыва, был просто способ замести следы, чтобы этот маленький засранец выглядел ангелом на моём фоне. — Он тебя бросил, да? — сочувствующе спрашивает она. Официантка подходит к ним снова, предлагая что-то на десерт, но Луи быстро отмахивается от неё и просит счёт. — Нет, он меня не бросал. Это сделал я. — Его голос звучит почти как защита. — Почему? Он вроде, тебе очень нравился. И ты ему тоже. Луи хочется фыркнуть, словно маленькому ребёнку. Физзи видела их вместе всего один раз — во время того ужина, да и то это было сплошной показухой. Она могла видеть и их совместное интервью и фотографии, но и там правды было мало. Ей не доводилось провести с ними время дома или постоять в стороне, наблюдая, как они огрызаются друг на друга, пока никто не видит. Она ничего не знает, и про тот вечер, когда Гарри сказал о своих чувствах, тоже не имеет представления. Сказать «он вроде тебе нравился, да и ты ему» это совсем ничего не сказать. — Какая разница, я не мог дать ему то, чего он хотел. Я тогда вообще никому ничего не мог дать. Ответь он тогда Стайлсу, чтобы тот получил — жалкого неудачника, который всех презирает, употребляет наркотики и теряет всё, что у него есть? На фоне восходящей звезды Гарри, Луи сам себе стал противен. Он знал, чувствовал, что рано или поздно этот глупый романтичный болван с взглядом побитого щенка в него влюбится, и всё равно допускал его всё ближе и ближе, будто не мог никак остановиться. Да ему и не хотелось. Ему было хорошо, ему всё нравилось, он не задумывался о том, что однажды ему нужно будет нести ответственность за чувства Гарри. Потому что раньше Луи ни за чьи чувства ответственности не нёс. Но в тот момент он не мог продолжать с ним играть. Стайлс обрёл в себе, наконец, силу и уверенность, он наплевал на тупой контракт, он провернул эту выходку на сцене, чтобы быть с Томлинсоном. Он был с ним честен. Так что лучшее, что Луи мог сделать в тот момент — ответить ему тем же. Ну и ещё, конечно, он неимоверно злился на этого придурка, опозорившего его на глазах тысячи людей. А когда Луи боится или злится, в нём в первую очередь играет гордыня. — Мы можем перестать это обсуждать? Я не хочу о нём говорить. Он пропустил тот момент в жизни, когда все его разговоры стали сводиться к Стайлсу. На прошлой неделе Зейн скинул ему какой-то пост, где была пара размытых фото Гарри с каким-то парнем, и подписал это как «смотри-ка, твоего муженька уводят». Что за придурок? Луи было совершенно всё равно, если у кого-то там складывалась личная жизнь. После всего, что им пришлось пройти, Стайлс заслужил нормальные отношения, а Луи заслужил немного отдыха. Он не хочет лежать по ночам и думать, что сделал не так в своей жизни и как вернуть в неё то немногое хорошее, что было. Ему нужно было начать мыслить по-другому, например, размышлять о том, что у него появилось, и что ещё может появиться. Но для этого ему необходимо перестать всё сводить к Гарри. Он расплачивается за их ужин и уже обыденно провожает сестру до района её общежития. Они идут в уютной тишине, просто обдумывая все происходящее с ними за последнее время. — Может быть, на следующий год сниму квартиру с соседкой, — вдруг прерывает Физзи их молчание. — Можешь переехать ко мне, если хочешь. Они оба немного удивляются этому предложению. Не то, чтобы Луи не думал об этом раньше — он думал, особенно, после того, как Физзи останавливалась в его квартире в последний раз. Просто на секунду проскользнула мысль «ну да, кто-то может находиться в моем доме помимо меня, это не проблема». Или он уже начинал пресыщаться своим одиночеством. — Лу, я не буду жить с тобой, — усмехается она. — У тебя слишком бурная личная жизнь. Томлинсон чуть не запинается на ровном месте. — Ага, очень бурное у меня её отсутствие, — кривляет он тон её голоса. — Но ты не можешь отрицать, что когда-нибудь помиришься с ним. — Я же просил сменить эту пластинку. — Ну, вот пока ты так реагируешь, я всё больше осознаю, что так оно и есть. Ладно, я побежала. Завтра рано на пары. Она сжимает его в крепком объятии, какие они стали практиковать совсем недавно, и быстрым шагом удаляется в сторону студенческого общежития. Там она скинет у двери комнаты свои кожаные дерби и забудет в секунду о том, что тут наговорила. А Луи будет как идиот всю оставшуюся ночь рефлексировать над этими простыми словами. Он вздрагивает от ветра и тянется к внутреннему карману куртки, туда, где у него когда-то всегда хранились таблетки. Но теперь за подкладкой можно найти только телефон. У Луи из-за этого ощущения немного нервно дрожат пальцы. «Ладно, просто дружеское внимание» — решает он, несмело набирая номер. Через несколько секунд немного уставший голос на том конце провода отвечает ему. — Луи? — с удивленным вздохом говорит Синтия. — Ещё только одиннадцать, — тут же оправдывается он. — Ты в такое время никогда не ложилась. — Это-то да, но в Филадельфии сейчас семь вечера, — её смех раскатисто проходит по связи. — У тебя что-то срочное? — Нет, — он вспоминает. Конечно, они сейчас где-то в Америке. Он слышал об этом туре. — Сейчас саундчек, — поясняет Синтия, — не то чтобы мне не хотелось с тобой поболтать, но… есть дела. — Да, конечно. Извини, что отвлёк, я просто подумал… Гарри сейчас занят? От одного только его имени кажется, что поднимается температура, хотя на улице нещадно холодает. — Да, он где-то на середине сет-листа. Хочешь послушать? Луи благодарен за то, что её голос не звучит как издёвка, а вопрос кажется самым обычным. Так что это даже почти не смущает его, когда он соглашается. В трубке раздается шум звукового оборудования, чьи-то обрывки фраз и конечно пение, которое он узнал бы даже лишись он ушей. Голос Гарри слишком хриплый, не такой, каким он его помнит, но Луи всё равно вздрагивает. — Он немного приболел, — хмыкает Синтия, — не привык к турам, сразу видно. — Идиот, — заключает Томлинсон. — Он научится, — оправдывается она, — не сидеть на сквозняке, надевать шапку и всё такое. — Ты же нашла для него фониатра? — Я что, по-твоему, совсем без мозгов? Конечно, нашла! — Тогда ладно, — Луи позволяет себе ещё немного прислушаться к звукам на фоне, представить в воображении, как выглядит концертный зал, сколько людей бегают там, настраивая свет и громкость, и как выглядит Гарри в момент, когда пытается скрыть от всех вокруг, что его тревожит больное горло. — Как долго будет длиться ваш тур? — Мы вернёмся в декабре, — говорит Синтия. — Прямо перед праздниками. От мыслей о зиме у Луи ещё больше царапает по позвоночнику. Если осень настолько отстойна сейчас, то, что же будет, когда выпадет снег? У него нет планов на жизнь, у него нет идей, что он будет делать на праздники, но он может подождать хотя бы, пока опадут последние листья и не паниковать уже сейчас. Он вытаскивает из кармана пачку сигарет и ловко засовывает одну из них между зубов. Когда он закуривает, Синтия поспешно раздаёт кому-то команды на том конце провода. — Мне надо идти, Лу, — говорит она, — ты же ещё позвонишь? — Ага. — Если мой номер будет занят, у тебя есть номер Гарри. — Я помню. — Поздравь его с туром или с праздниками, — звук её голоса начинает немного прерываться, а шум на фоне становится лишь громче. Но Синтия явно прикрывает трубку рукой, чтобы Луи лучше расслышать её следующие слова, — он на тебя давно не злится. Где-то в подсознании он это знает, поэтому только кивает сам себе. — Удачного тура, Син. — Увидимся, Луи. Да, может быть, зимой, добавляет он про себя. И где-то через неделю в Лондоне выпадает первый снег.