Та, которую нельзя было выпускать из мешка

      Раз-Два совершил ошибку, спросив Боба, чего тот хочет.       Вот оно, прямо тут. Боб совершил ошибку, рассказав ему, а Раз-Два совершил ошибку, спросив о деталях — как будто ему, блядь, интересно или типа того, хотя это не так. Просто оставь это, Раз-Два, просто нахуй забудь обо всем, вот что ты должен был сделать, но нет. А теперь он сидит в чертовом внедорожнике в чертовом темном переулке со своим корешем, который говорит: «Раз-Два, я не хочу стриптизерш. Я хочу тебя», с таким лицом, какого не было даже перед работой — с серьезным лицом. Красавчик Боб никогда не выглядит серьезно. Красавчик Боб весельчак… но только не сейчас.       Им предполагается на всех парах гнать в сторону гребаной большой отвальной Боба, Бобу предполагается устроить групповушку с парочкой охуенно дорогих девиц из эскорта, но вместо этого…       Вместо этого Боб рассказывает Раз-Два, что конкретно он хочет с ним сделать, рассказывает тихо и торопливо, опустив голову на руки, почти как будто не желая в действительности, чтобы Раз-Два расслышал, но Раз-Два ведь спросил.       — …то, что я хочу с тобой сделать, ты никогда не позволишь, — но я бы, я бы просто взял у тебя в рот, тебе бы понравилось, я бы встал на колени и нахуй отсосал бы тебе, Раз-Два, глубоко, и мокро, и так, блядь, классно…       Раз-Два прикусывает губу, давя инстинктивное желание вдохнуть чуть поглубже.       — Боб, я, я не…       — Я знаю, что ты не, приятель, я знаю, и я никогда… но ты спросил, и я перечислил, я все равно завтра сяду, почему бы нахер и не рассказать…       «Нет, не говори, если скажешь, мне придется это слушать, идиот…»       — Бобски, телки ждут, нам пора ехать…       — Могут и еще подождать, разве нет? Господи, чувак, меня завтра закроют…       Раз-Два сдается, сдается этому тихому хриплому голосу.       — Да, Боб, они могут подождать, — мягко говорит он и хочет похлопать Боба по спине, но не может, просто не может заставить себя прикоснуться. — Ну же, не думай об этом, — добавляет он вместо похлопывания.       Боб впивается пальцами в свои короткие волосы, словно принуждая себя не реагировать, и Раз-Два, блядь, понятия не имеет, что сказать, поэтому говорит, вопреки всем гребаным крохам здравого смысла, которые остались:       — Что… что еще, Боб? Ты можешь рассказать мне все, сам знаешь.       Повисает чуть более долгое молчание, но в итоге Боб снова начинает мямлить себе в ладони, еще тише, чем раньше, и когда Раз-Два наконец разбирает слова, кажется, он не в состоянии перестать слушать, не в состоянии полностью захлопнуть рот, не в состоянии даже сглотнуть — от того, что несет Боб, в глотке напрочь пересыхает, потому что Боб говорит:       — …можешь поиметь меня, я тебе позволю — бля, да я хочу этого — я подготовлю себя для тебя, там будет влажно, как у телки, Раз-Два, ты даже не уловишь разницы, это просто дырка, куда можно присунуть. Она будет тугой, приятель, тугой и глубокой, потому что я не… я не хочу этого, я никогда, но ради тебя… я сделаю так, чтобы тебе было хорошо, клянусь… — и Боб нервно, с трудом сглатывает, — …закроешь глаза или как тебе угодно, тебе не придется беспокоиться обо мне, поверь, не придется трогать, у меня и свои руки есть, но ты можешь просто, просто сделать это…       Боб поднимает глаза на Раз-Два, смотрит сквозь прижатые к лицу пальцы, и, что бы он ни увидел, это заставляет его отвернуться и стукнуть приборную доску.       — Боб, — говорит Раз-Два, по-прежнему не уверенный, что сказать, кроме того, что это была гребаная исповедь, и где-то внизу живота ему дурно, но это же Боб, и он доверяет Бобу, а Боб доверяет ему — достаточно, чтобы признаться в таком, достаточно, чтобы признаться в чем-то, за что в определенных кругах его поставили бы на перо… например в тех, куда они, собственно, входят. Раз-Два хочет сказать Бобу, что все в порядке (даже если это не так, даже если он не может думать о Бобе в таком ключе, даже если теперь он не уверен, действительно ли доверяет Бобу, как раньше).       Но момент упущен. Сейчас лицо Боба снова серьезно; он печально машет рукой.       — Просто… просто забудь нахер об этом, Раз-Два, я идиот. Давай двигать на вечерину. — Он улыбается — своей обычной улыбкой грозы телок Красавчика Боба, — но улыбка не достигает глаз.       Позже, когда они оба уже будут в дрова, и до суда над Бобом останутся считанные часы — и это последние часы Боба на свободе, — он попросит Раз-Два потанцевать с ним, и Раз-Два ответит «да», счастливый тому, что не ответил «да» или «нет» чему-то другому, и они будут неуклюже покачиваться из стороны в сторону посреди танцплощадки, пока Боб будет цепляться за него, словно его вот-вот унесет в море, а Раз-Два будет стараться представить, будто танцует с девушкой, что приведет лишь к тому, что он вообразит Боба, Красавчика, мать его, Боба, грозу всех телок, раскрытого для него и влажного, как телка, и будет гадать, что же в действительности означают эти завихрения внизу живота, и почему он не может изгнать этот образ из головы.