Dolor sit amet patientia

- Ты так и будешь на меня пялиться? Твой голос выводит меня из оцепенения. Я часто моргаю. Глупая улыбка не сходит с моего лица. Какой ты красивый… Ты - человек-контраст. Бледное лицо с розовым румянцем на щеках граничит с черными буйными кудрями, торчащими во все стороны. Твои глаза. Я их не понимаю… Ты можешь рассказывать мне про Млечный Путь с абсолютно серьезным выражением лица, не улыбаясь… Но твои глаза, эти изумруды, сводящие меня с ума, излучают совсем другой свет – ты смеешься. По-доброму смеешься надо мной где-то в глубине твоего сознания, потому что когда я не понимаю, о чем идет речь, я почти не моргаю и слегка приоткрываю рот. Ты сам мне об этом рассказывал. Твои драгоценные камни переливаются всеми оттенками зеленого, блестят и манят. В них всегда какая-то загадка, недосказанность, тайна. И я теряюсь в этом лесу, запах хвои сносит мне крышу, вокруг меня лишь темно-зеленые ели, сплетенные из секретов. И я даже не пытаюсь кричать. Мне здесь хорошо. Не хочу, чтобы меня нашли. Ты живешь в другом мире. В другой вселенной. Или она живет внутри тебя. Потому что я еще не встречал никого, кто бы шел домой после трудного дня, на улице холодно, порывы ветра заставляют слезиться глаза, а он бы смотрел на то, как красивы верхушки деревьев. Как своими голыми ветвями они царапают мутное небо. Я просто не понимаю, как встретил тебя. Будто в лотерею выиграл. Ты смотришь на меня, улыбаясь. А глаза все так же по-доброму смеются. Вместо ответа подхожу ближе к тебе. Ты берешь мои руки, тянешь к себе и обхватываешь ими свою талию. А в задних карманах джинсов я чувствую твои теплые ладони. Подбородком упираюсь тебе между ключиц. Ты целуешь меня в лоб и опускаешь голову к моей шее, прижимаешься к ней губами. - Сколько пар сегодня? Мне становится щекотно, но я терплю – не хочу портить момент. - Четыре. - Бедненький, - сочувствуешь ты. - А у тебя? - Только две сегодня веду. - Везет, - протягиваю я. - Зато ты вчера спал до двенадцати, а у меня было четыре пары и дополнительные занятия, - говоришь ты и легко щелкаешь пальцем по моему носу. - Еще два года… Я не переживу. - Не вешать нос, Тейлор! Зато я буду рядом с тобой. Ты проводишь кончиком носа по моей шее вверх и останавливаешься на уголке губ. Я легонько хватаю тебя за нос: - Ам! Ты вздрагиваешь от неожиданности, ресницы широко распахнуты, но выражение лица тут же меняется с растерянного на хитрое. Ты что-то задумал, я уверен. Этот взгляд… Я его знаю. Ты включил плохого мальчика. И это вовсе не маска, нет. Это еще одна часть тебя. Ты не выставляешь ее напоказ для всех. Видимо, только для меня. И мне это безумно нравится. Ты пристально смотришь мне в глаза. Плотно сомкнутые губы растянулись в легкой улыбке. Твоя голова наклонена в сторону, демонстрируя мне открытую шею. Кажется, ты так мило и невинно улыбаешься, совсем наивно и по-детски наклонив голову. Но я вижу, как твои глаза искрятся желанием из-под едва опущенных век. Руки забираются мне под рубашку. Холодные кончики пальцев заставят вздрогнуть кого угодно, и я не являюсь исключением. Немного поводив руками по моему животу, чувствуя, как каждая клеточка моего тела вздрагивает от твоих прикосновений, ты убираешь руки и начинаешь расстегивать пуговицы. Первая, вторая, третья… Я мысленно считаю. Последняя. Восьмая. Я, не выдержав такого напора, жадно впиваюсь в твои губы и веду в спальню, на ходу снимая расстегнутую рубашку. У нас есть где-то час. За время жизни с тобой я научился вставать чуть раньше обычного. *** Джон проснулся очень рано. Осторожно встав с кровати, стараясь никого не будить, он ушел на кухню. Шесть часов утра. Мирно закипал чайник, мягкий желтый свет торшера разливался по уютной гостиной, совмещенной с кухней. Решив насладиться тишиной осеннего утра и темнотой за окном, сидя в мягком кресле с чашкой ароматного чая, Джон вернулся в спальню, чтобы взять плед. В спальне было тепло и тихо. Лишь мирно сопели два дорогих Джону человека. Маленький Роберт сегодня не захотел спать в своей детской, поэтому лежал рядом с мамой, иногда сжимая кулачки во сне. Укрыв одеялом оголенное плечо Вероники и взяв из шкафа плед, заботливый муж покинул спальню. Каждый день он просыпался с одной единственной мыслью. Каждое утро в его голове был лишь один человек. С наступлением дня он таял, словно утренний туман с восходом солнца, однако к вечеру снова возвращался. Эдакий призрак, сводящий с ума. Прозрачный, едва уловимый образ, заставляющий сжаться сердце при воспоминании. Редкие короткие письма и четыре открытки на каждый день его рождения – все, что было у Джона от любимого друга. И та фотография, постоянно напоминающая о том, что он действительно был. Что это не иллюзия, не сон. Фредди правда был с ним, разговаривал с ним и обнимал, уверяя, что все будет хорошо. Вот только хорошо не было. Нет, Джон очень любил и ценил то, что у него было. Вероника была все той же серьезной, но очень милой и доброй девушкой, в которую он когда-то влюбился до беспамятства. Трехлетний Роберт с интересом разглядывал по вечерам детские книги с яркими картинками. Мама часто звонила, приходила в гости и играла с внуком… Но в этой спокойной счастливой жизни Джону не хватало той яркости, остроты и колющих язык пузырьков шампанского. Все думали, что он тихий, спокойный, собранный и сдержанный. Но лишь Фредди знал того Дикки, который из бара уходил самым последним, если они отправлялись туда, а Фредди приходилось его тащить на себе домой. Который мог повеселиться от души, рассказывать смешные истории, которые иногда были смешнее рассказов Фредди, что удивительно. Который очень любил поговорить о самых разных вещах, но в сложной ситуации он больше старался помочь делом, а не пустой болтовней. Который мог избавить от плохого настроения, когда кажется, что ничего хорошего в твоей жизни нет, интересным словом или забавной фразой. Некоторые его фразочки Фредди даже записывал в блокнот… Этого и не хватало Джону, который сидел одним осенним утром возле окна, укутанный в плед. Одним осенним утром, когда в дверь позвонили. Джон даже вздрогнул от неожиданности. Ах да, он же забыл, что по пятницам почтальон разносит письма и газеты в семь, а не в восемь утра, как в другие дни. Почтальон уже понял, что ему вряд ли откроют, все-таки семь утра еще, поэтому он просто закинул аккуратный белый конверт в щель почтового ящика на двери. Джон уже почти подошел к двери, как увидел в окне уходящего почтальона. Решив, что тот оставил письмо в почтовом ящике, Дикон вышел, достал письмо и зашел в дом, заперев дверь. Руки немного тряслись. Они тряслись каждый раз, когда видели этот ровный мелкий почерк. Быстро выведенные слова указывали адрес места назначения, а вот обратного не было. Так было всегда – Фредди понимал, что Джон, зная его местонахождение, немедленно кинется его искать. Открыв конверт, Джон достал лист бумаги, исписанный всего наполовину. Фредди спрашивал, как Роджер и Брайан сейчас, не ссорятся ли, и поддерживает ли Джон с ними связь. Писал, что у него все прекрасно, правда, его, Джона, очень не хватает. Писал, что скоро это пройдет, потому что он возвращается в Лондон. «Хоть проверю, как вы там, не забыли ли еще меня, милые мои» За окном было все так же темно. Но небо из черного сделалось темно-синим, а луна уже склонялась к горизонту, уступая небо скрытому за тучами солнцу. Дверь спальни приоткрылась, в комнату вошел мужчина в домашнем халате. Быстрыми, но тихими шагами он подошел к стороне кровати, на которой мирно спала его жена. Он осторожно коснулся ее плеча и немного потряс за него. Чутко спавшая молодая мама открыла глаза и пыталась разглядеть нависшую тень над ней. Узнав своего мужа, она с облегчением вздохнула, потому что уже успела испугаться, и села на кровати, нахмурив брови: — Что случилось? Почему ты не спишь? — она потянулась и пригладила руками разлохмаченные после сна волосы. — Верон, — начал Джон сбивчивым шепотом, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, — я получил от Фредди письмо. — Да? Как он? Где он? Собирается вернуться? — подскочила девушка. Встав с кровати, она накинула легкий халатик и направилась к выходу из комнаты, взяв за руку Джона. Выйдя из спальни и аккуратно прикрыв дверь, пытаясь не разбудить сына, они быстро пробежали на цыпочках на кухню, все еще держась за руки. На кухне, налив чай, Вероника присела на подлокотник кресла, в котором сидел Джон. Протянув чашку любимому, она отпила немного из своей и, облизнув губы, продолжила: — Ну, чего молчишь? Что пишет? — Милая, — начал Джон, пытаясь привести дыхание в порядок, — он едет обратно. В Лондон. *** Цокот каблуков противным эхом раздавался по больничному коридору. Кто-то быстро шел, но иногда замедлял ход, будто сомневался, идти ему дальше или уйти и больше не возвращаться. Вокруг было как-то тревожно тихо. Тревожно, возможно, только для посетительницы, привыкшей к городскому шуму и живым людям. В мире все кипело, хаотично двигалось, люди приходили и уходили, одни зачеты сменяли другие, успеваемость стремительно повышалась, и все больше людей возлагали свои надежды на молодую студентку театрального университета. Здесь же все будто погрузилось в глубокий сон. Казалось, здесь менялось только время дня и ночи. Удивительно тихо. Оно и верно: слишком буйные пациенты находились в другом корпусе психиатрической больницы, и крики некоторых из них не было слышно даже на улице. Молодая девушка в регистрационной вежливо объяснила, куда пройти, и посетительница, поблагодарив ее, отправилась искать нужную палату. Тихо поздоровалась на лестнице с врачом — симпатичным мужчиной тридцати лет в белоснежном халате. Тот ей вежливо кивнул, будто не хотел создавать лишний шум своим голосом. Поднявшись на нужный этаж, девушка совсем замедлила шаг и старалась очень тихо ступать ногой на пол. Хотелось вообще снять эти туфли и идти на цыпочках — было очень некомфортно от этого цокота. В голове мыслей практически не было. Девушка напряженно думала, что можно сказать человеку, который после смерти ее старшего брата перестал принимать ее за свою дочь. Он просто не узнавал ее и всегда спрашивал у «такой юной красавицы», где его единственный и любимый сын, и почему тот не приходит к нему. В такие моменты бедная «красавица» едва сдерживала слезы, которые застилали ей глаза мутной пеленой, и задыхалась от нехватки воздуха в небольшой белой палате. Поток мыслей и воспоминаний постоянно сбивался, путался, вообще пропадал на время, но скоро возобновлялся с новой силой. Но стоило ей остановиться у нужной палаты, как в голове стало совсем тихо и пусто. Как и во всей больнице. Только цокот ненавистных каблуков отдавался вибрацией и болью в висках. Нужно было сказать самое важное. То, что она вряд ли вернется сюда еще. Талантливая, полная энергии девушка уезжает набираться опыта во Францию. Она два года для этого учила французский язык, до закрытия театра оставалась одна на сцене и в одиночестве пробовала себя в разных ролях. И вот, когда ей предложили поехать жить и продолжать играть во Францию, куда каждый год отправляли самых лучших выпускников, она уже знала, что ничто ее в этом городе, в этой стране не держит. Только отец, уже который год находящийся в больнице для душевно больных людей. Он был все таким же, но никак не узнавал ее и не хотел, чтобы «дочь» забирала его, ведь он ждет своего сына… Дверь палаты приоткрылась, из нее показалась милого вида девушка в синей свободной блузке, черном пальто и классических черных брюках. Она оглядела комнату и присела на стул возле кровати, на которой сидел пятидесятилетний мужчина в очках, читающий книгу. На тумбочке, стоящей у кровати, ничего не было. Чисто и пусто. Лишь на стене висела какая-то картина с каким-то пейзажем, а на окне висел короткий тюль. Мужчина оторвал взгляд от книги и заговорил первый: — Кейт? Как ты, красавица? Не знаешь, когда Артур придет? Черт, предательские слезы. Давай, Кейт, ты же актриса! Соберись! — Пап, я же говорила, он погиб… — девушка поднимает глаза, полные слез, на своего отца. Собраться не получилось. — Ты каждый раз говоришь одно и то же. Хватит этих шуток. Если бы не лекарства, мое сердце не выдержало бы. — «Актриса» обреченно закрыла глаза. Слезы покатились по щекам, падая на холодные пальцы сжатых в кулаки рук. — Прости… Хорошо, больше не буду. И приходить тоже. — Почему же, золотце? — отец всегда называл своих детей ласковыми словами. В детстве Кейт была солнцем, золотцем и красавицей. А Артур… Он был маленьким принцем. — Я уезжаю. Возможно, навсегда. В другую страну. Девушка нервно теребила край блузки и временами гнула пальцы. Мужчина немного помолчал и ответил: — Жаль, конечно, но ничего, переживем. Надеюсь, ты найдешь свое счастье, — он вздохнул, — и моего Артура… Девушка всхлипнула. Встала, обняла своего отца, тот ответил тем же. — Прощай, пап, — последние слова она проговорила шепотом. Кейт подошла к двери и открыла ее. — Удачи, милая! — махнул рукой мужчина и принялся дальше читать книгу. И ждать сына. Дверь палаты тихонько закрылась. Вытерев слезы, девушка вдруг испытала чувство невероятного облегчения. Она это сказала. Теперь ее точно ничто не держало здесь. Сначала она шла медленно, отходя от небольшого шока, но уже на первом этаже она быстро и уверенно ступала по коридору больницы, легко улыбаясь и расправив плечи. Девушка толкнула тяжелую входную дверь, и ее лицо обдало долгожданной прохладой свободного осеннего ветра… *** А где-то далеко, смотря в окно поезда и подперев рукой голову, ехал красивый черноволосый парень, с каждым часом все больше приближаясь к Лондону, своим друзьям и любимому человеку, которого так и не смог забыть в долгой поездке.