Он падает

Он падает. Джеймс Руперт Роудс, Воитель, подполковник ВВС США, лучший друг Тони Старка — он падает. Баки не нужно смотреть на мониторы, не нужно слышать этот звенящий голос в наушнике, чтобы понимать, что никто не успеет за ним. — Роуди! — Коротко, отчаянно бьётся на их общей радиоволне. Барнс бросает короткий взгляд на Стива, окаменевшего в кресле первого пилота. Тот играет желваками, крепче стискивает штурвал в пальцах и смотрит строго перед собой. Делает вид, что не слышит. Им непозволительно часто приходится быть глухими в последние дни, и слишком сильно это должно бить по тому Роджерсу, которого Баки помнит. — Что с ними будет? С твоими людьми? — Спрашивает он, надеясь увидеть хоть тень эмоций на обескровленном лице. Роджерс молчит. Джеймс скорее видит, чем слышит глубокий, нервный вздох — поднимается грудь, будто подталкиваемая отчаянным сердцем, трепещут крылья породистого носа. Откуда она, такая порода, в бруклинском голодранце? Её будто раздают вместе с честью, благородством и… сывороткой суперсолдата. Во рту Барнса горчит, когда Стив, наконец, цедит из себя: — Не знаю. В полном безмолвии они поднимаются над облаками до тех пор, пока отметка высоты не переваливает за пятнадцать тысяч метров, и только тогда Роджерс позволяет себе расслабиться, подёрнуть напряжёнными плечами и ослабить хватку белых пальцев на штурвале. Баки смотрит на суровый капитанский профиль, на горькую складку в уголке рта, на коротко, модно остриженные волосы и его почему-то тянет смеяться. Нервно, до хрипа и слёз, потому что он внезапно осознаёт, что всё это безумие, вся гонка последних дней, вся глухота, ноющее сердце, просоленный загривок — это всё ради него. Барнс осторожно касается кресла над плечом Стива, толком не зная, где между ними пролегает личная граница; спускается в грузовой отсек и выуживает из-под кевларового жилета успевший пообтрепаться блокнот. Неприметная тёмно-синяя обложка и штрих-код на обратной стороне — он купил три таких в Будапеште и один успел исписать рваным дёрганным почерком. В этом ещё осталось несколько страниц, которые Джеймс торопливо заполняет теперь, словно боясь просыпать слова из горсти. Они стеклянными бусинами ожерелья Сары Роджерс сыплются у него из рук и впитываются в бумагу. Ассоциации, важные даты, пометки, детали — никакого связного повествования, мешанина из фактов и снов — всё то, что зовётся памятью Баки Барнса. Угольная пыль. Грузовой поезд. Рыбный запах. Кровь. Стёр костяшки. Тонкая жестяная коробка. KOH-I-NOOR. Улыбается. Стив улыбается. Смеётся. Лезет драться. Как всегда. Он рад? Рисует. Он рад. Присутствие Роджерса он ощущает, когда перелистывает вторую страницу, и едва ли может себя за это похвалить. Подобная небрежность могла бы стоить ему жизни, будь рядом кто-то другой. Впрочем, дорого ли она стоит, его жизнь? Стив отдал за неё в залог несколько других, и Баки не уверен, что он заслужил такое самопожертвование чужих ему людей. Закрывая блокнот, Барнс снова прячет его под жилет и взглядом приглашает Роджерса присоединиться к нему на жёсткой откидной скамейке. — Что ты пишешь? — Спрашивает Стив через пару минут молчания бедро к бедру. — Воспоминания, — Джеймс трёт костяшками щетинистый подбородок и едва заметно улыбается. — В основном, о тебе. О нашем детстве. Их я люблю больше всего. Он вспоминает собственные записи, прикрывает глаза и почти чувствует солнечное тепло на щеках и липкий тополиный запах от Стива. Вообще, Роджерс пахнет хлебом, молоком и детским мылом, но той весной они вывалялись в траве под старым тополем и облепили друг друга смолянистыми почками. Ох и влетело же им потом от Сары, которая отстирывала коричневые пятна со светлых рубашек… — Я часто вспоминаю те дни, — признаётся Стив так негромко, что Баки приходится напрягать слух, чтобы расслышать его за шумом двигателей. — Когда колеблюсь. Когда не знаю, что выбрать, я вспоминаю наше детство. То, каким всё-таки безоблачным оно было. И, знаешь, я хочу, чтобы оно было таким и у других мальчишек и девчонок. Очень хочу. Барнс оборачивается к нему, смотрит долго и недоверчиво, потому что это, наверно, самые откровенные слова, которые он услышал от Стива за последние дни. Самые роджерсовые. Джеймс думает, что ему нечем заплатить за такое доверие к себе, но платит как обычно — всем собой. На меньшее он не способен. И на его языке чужое и забытое обоими «мы» снова тает сладкой конфетой. — Мы справимся. Роджерс поднимает на него глаза, синие, с весенней прозеленью у зрачков, медлит, а потом спрашивает так тихо, что Баки скорее чувствует, чем слышит его: — Ты уверен?.. — Уверен, — ему даже не приходится врать. Ни во что в своей жизни Барнс не верил так истово и беззаветно, как в Стива Роджерса. С тех самых пор, как он увидел его, встрёпанного и помятого, одного против шайки Билли «Булла», для Баки перестали существовать другие религии. — Я ведь тебя уже лет сто знаю. Ты всегда справляешься, если тебя, конечно, не побьют где-нибудь по дороге. Но для подобных мелочей у тебя есть я. Смотреть, как Роджерс смеётся, и правда ни с чем не сравнимое счастье. Джеймс смелеет, тянет руку, касаясь его плеча, и Стив возвращает ему эту смелость, притягивая его ближе, лбом ко лбу — вот так просто, открыто и доверчиво, будто им снова не больше пятнадцати. Они молчат, греются в дыхании друг друга — надежда нации и один из самых опасных террористов в мире, — и Баки едва шепчет под пропущенный сердцем удар: — И это я помню тоже. Становится так невыносимо тихо, что в какой-то момент Барнсу кажется, что он по-настоящему оглох. Стив совсем не дышит, а его самого мороз пробирает вдоль позвоночника. Он слушает, как в ушах гулко бьётся собственное сердце, и почти пропускает тот момент, в который Роджерс честно и искренне накрывает его губы своими. Да, так, будто им не больше восемнадцати. Будто над головами снова чёрное бруклинское небо, а у них бутылка диковинной граппы на двоих. Джеймс не может сдержать счастливого смешка в поцелуй; устраивает холодную ладонь у Стива на загривке и фыркает, через мгновение прижимаясь губами к тёплому лбу: — Придурок. — Идиот, — абсолютно правильно возвращает ему Роджерс, стискивая в объятиях до хруста в рёбрах. И Баки улыбается ошалело и болезненно, и радуется, что этот сопляк под его руками не видит сейчас его взгляда. Потому что в мире нет ничего более правильного, чем Стив Роджерс, встающий на защиту угнетённых. И ничего более естественного, чем Баки Барнс, изо всех сил старающийся этого Роджерса защитить. Их объятие прерывает металлический и безразличный голос автопилота. Стив выбирается из-под его ладони, кидается в кабину, вдохновлённый и полный решимости, а Джеймс смотрит ему вслед, улыбается и кусает губы. И вместо того, чтобы сказать: «я думаю, мне стоит обезопасить нас всех и лечь в криокамеру», он говорит: — А помнишь, мы ехали домой в пустом баке мусоровоза? Он падает. Джеймс Бьюкенен Барнс, Зимний Солдат, сержант армии США, лучший друг Стива Роджерса — он падает. И ему не нужно смотреть на мониторы, не нужно слышать голос в наушнике, чтобы понимать, что его падение закончится не сегодня. Однажды.