Глава восьмая. Как приручить дракона
20 июня 2016 г., 19:07
Взрослые не позволяли Кеншину выходить из хижины. Осуми-сан сказала, что ничего хорошего не будет, если он станет таскаться по улице и заболеет снова. Кроме того, добавила она, хорошо, что снега много, так что никто далеко не уйдет. Мастер согласился с ней.
Так что Кеншин застрял на кровати в хижине. Он был сыт по горло бульоном и устал от него. Сильно стесняло его то, что Мастер и Осуми-сан все еще помогали ему справлять основные потребности, потому что он был еще слишком слаб, чтобы делать это самостоятельно. Но в первую очередь, забота и уютное тепло хижины делали жизнь замечательной.
Однако, поскольку его энергия продолжала прибывать, а потратить ее было абсолютно не на что, он начал чувствовать все большее беспокойство. Даже разговаривать с другом-духом теперь было проблематично, потому что всегда кто-то наблюдал за ним. Когда он осмелился попробовать, у Осуми-сан немного времени ушло, чтобы заметить, как он безучастно и отрешенно уставился в пустоту. Она разволновалась и решила, что он снова заболел. Конечно, это было неправдой, но как он мог объяснить, что разговаривал с духом, живущим в нем? Он не мог – это не вариант. В конце концов, если Мастер – кто знал о ки – не мог понять существование духа, то как она смогла бы?
Так что Кеншин попытался развеять ее беспокойство так успешно, как только мог, и с тех пор остерегался делать что-либо странное. Но так или иначе, постоянное внимание вызвало странное ощущение ограничения. Не то чтобы он не любил заботу и внимание. Но Осуми-сан не покидала хижину надолго. Она просто делала все, что заблагорассудится, и ничего нельзя было с этим поделать, если даже Мастер был с ней осторожен!
Говоря о Мастере, если мужчина не помогал ему, он все время проводил на улице и возвращался только вечером, и сидел себе в углу.
Это раздражало, вот что.
Только бы он снова был здоров, и тогда смог бы пойти на улицу и заняться чем-нибудь…
Ранними вечерами, когда солнце уже зашло, но ложиться спать было рано, они втроем застревали в маленькой хижине. И Кеншин, и Мастер с основном просто слушали болтовню Осуми-сан, но иногда Мастер отвечал на ее вопросы и между ними завязывался короткий разговор. Что было странным, так это то, что мечник тщательно следил за словами и не говорил все, что думает. Еще одной странностью было то, что Мастер, казалось, всегда был осведомлен о ее действиях и украдкой поглядывал на нее.
Могло быть так, что Мастер просто старался быть вежливым и поэтому избегал смотреть на нее? Мать всегда говорила, что глазеть на людей невежливо. Но все-таки Мастер в этом деле уходил в крайность и никогда не позволял Осуми-сан заметить его взгляды. Но больше всего мальчика озадачило то, что Мастер смотрел на ее шею и запястья.
Это уж совсем непонятно.
Все то время, которое он знал Мастера, тот был сильным и решительным, всегда доминирующим и часто довольно грубым. Но теперь мечник явно старался быль осторожным и вежливым. Почему он не может вести себя так, как всегда? В чем проблема? Что такое было в Осуми-сан, что делало его таким осторожным? Какую власть она имела над ним?
Кеншин качал головой, прихлебывая свой бульон в тишине, и продолжал наблюдать за игрой взаимной напряженности между взрослыми.
Вечерами, когда Мастер был более расположен к разговорам, они возобновили уроки чтения и письма, рисуя знаки на земляном полу хижины. Осуми-сан следила за уроками, иногда высказывала свои замечания, но не вступала по-настоящему и не брала уроки на себя, даже когда становилось ясно, что она имеет свое мнение или, казалось, знает, как читать.
Но что оказалось очень, очень ужасным, так это то, что в отсутствие физических упражнений и постоянный отдых вернули его кошмары. Ночь за ночью Кеншин просыпался, крича от ужаса, видя умирающих людей, Ине-сама, продающую его, болезнь, свою бытность рабом… Это не имело никакого смысла, скорее всего, его разум просто взял и смешал все ужасы, произошедшие с ним в прошлом году.
Однажды утром после особенно неприятного кошмара Кеншин свернулся в комок, борясь с подступающей тошнотой. Когда он, наконец, успокоился, Осуми-сан спросила его о кошмарах. Он замер от удивления. Она хочет знать? Зачем? Это не ее дело. Но если… Нет.
И как он может рассказать ей? С самого начала и по настоящее время она была добрым человеком. Но если Мастер так осторожен с нею, не значит ли это, что ей нельзя доверять? Осуми-сан не стала добиваться от него ответа, вместо этого занялась завтраком. Некоторое время Кеншин думал, что она забыла о вопросе. Но он вообще-то должен был понимать, что она не такая женщина, чтобы оставить без внимания то, что считала важным.
Не далее как на следующий вечер она спросила Мастера о кошмарах прямо при Кеншине! Ощущение абсолютного предательства захлестнуло мальчика, и в этот момент он понимал, почему друг-дух ненавидел людей. Мастер посмотрел на него и нахмурился.
– Кошмары – это нормальное явление для людей, ставших свидетелями ужасных событий. Со временем они уйдут в прошлое. Кеншину нужно оставаться сильным и не зацикливаться на них.
Осуми-сан очень мерзко сощурила глаза на Мастера, а потом посмотрела на Кеншина взглядом, излучающим беспокойство, и сказала мягким голосом:
– Если бы ты поговорил об этом с кем-то, это помогло бы.
Этот заботливый взгляд заставил его простить ее, но он все равно чувствовал себя как рисовое зерно между двумя жерновами. Сердце колотилось в груди, пот выступил на лбу, когда он понял, что что бы ни сделал, этого будет недостаточно для двух важных для него взрослых. Но когда он подумал об этом так, то понял, что выбора вообще нет. Так что, чувствуя извинения к ней, он произнес:
– Мастер уже знает. Они не новы.
Но застрять в хижине – выздоравливая – впервые в жизни, Кеншину порядком надоело. Ему абсолютно нечего было делать. Уроки письма были чудесными, они несколько облегчали его ничегонеделание вечерами, но дни по-прежнему сводили его с ума. Возможно, было неизбежно, что вынужденная скука в сочетании с врожденным детским любопытством в конце концов одержали верх над неуверенностью, и он начал разговаривать и задавать вопросы этому новому незнакомому человеку, появившемуся в его жизни. Однако Кеншин был не из тех, кто говорит о себе. И он не хотел расспрашивать женщину о ее жизни, потому что о знакомых людях начинаешь беспокоиться. И ему было совершенно ясно из поведения Мастера, что как только он поправится и погода позволит, они уйдут. Кеншину больше никогда не хотелось покидать людей, о которых он волновался.
Так что вместо личных, он начал задавать вопросы, касающиеся занятий Осуми-сан – готовки, уборки, вязания палочками и пряжей, а также шитья и ремонта одежды. Сначала он с любопытством наблюдал за ней и уговаривал показать ему, что она делала. Но поскольку Осуми-сан достаточно легко удовлетворяла его просьбы, довольно скоро он нерешительно спросил, может ли он помочь. Она велела ему не беспокоиться. Помогать было не с чем, поскольку Мастер помогал ей со всеми делами снаружи, такими как сбор снега для плавки, колка дров, доставание предметов из сарая или погреба.
Хотя Кеншина это не остановило. Лежать ничего не делая было неправильно и, самое главное, скучно. По правде говоря, если бы это зависело от него, он предпочел бы помогать снаружи, на свежем воздухе. Они выпустили бы его из хижины. Но было ясно, что он застрял внутри. Так что у него не осталось других вариантов, и, несмотря на то, что это девчоночьи занятия, это было хоть что-то. Так что он просил и убеждал, пока она не начала учить его шить.
На удивление, это оказалось даже забавным, когда он освоил это занятие. Особенно аккуратно штопать дырки – сначала нужно обшить края для закрепления, а потом пряжей залатать отверстие. Нелегко пришлось, особенно поначалу, когда все, что ему удавалось – это накрутить узлов, но проблема только делала дело интереснее.
Еще интереснее было наблюдать за тем, как Осуми-сан готовит, и спрашивать ее об этом. В этом было немного корысти: ее еда превосходна, и если бы он научился готовить, ему никогда не пришлось бы терпеть плохо приготовленную пищу. К тому же было приятно слушать счастливые ответы Осуми-сан, которые быстро превратились в полномасштабные уроки.
Не то чтобы она позволяла ему много помогать. Независимо от его настойчивости он получал только несколько простых заданий, чтобы занять руки. Довольно быстро он понял, что Осуми-сан действительно наслаждалась приготовлением пищи, и она признала это, с гордостью заявив, что готовка – это один из видов искусства. И не важно, что по инструкции готовить мог каждый, потому что, заявила она, только настоящие художники могли превратить простую готовку в нечто большее.
Попробовав разницу, Кеншин смог понять ее настойчивость и гордость. Он улыбнулся и попросил ее рассказать побольше. Она широко улыбнулась, ее ки стала очень теплой, и продолжила свои уроки более обстоятельно.
В следующие недели Осуми-сан показала ему, как приготовить рис так, чтобы он не пригорел, как смягчить вяленое мясо или рыбу так, чтобы они стали нежными и вкусными, и как сварить корнеплоды так, чтобы на вкус они были такими же свежими, как после сбора урожая. Затем настало время общих приправ, таких как соль, соя, сахар, уксус и имбирь, и их правильного использования. Вскоре уроки стали более сложными и напоминали мистический поиск божественного благоволения по сложности, но он впитывал все, что мог из этого восторженного лепета и чувствовал себя счастливее, чем за все годы жизни.
Когда Мастер узнал, чем он занимается, он пренебрежительно усмехнулся, но не запретил «женские и легкомысленные» уроки.
А потом, когда его признали достаточно здоровым, Осуми-сан решила, что пришло время его помыть. Кеншин был ошеломлен – не то чтобы ему не нравилось быть чистым – но не в середине зимы! Он выступил категорически против этой идеи. Она была непреклонна, и поскольку Мастер благополучно исчез в то утро, ему не удалось сорвать ее планы.
Осуми-сан, казалось, ценила чистоту еще больше, чем мать или старая Ине-сама, и мальчик давно должен был понять, что все к этому идет, особенно после того, как женщина перестирала всю его и Мастера одежду. Но купание… В тех обстоятельствах, в которых они оказались, единственным вариантом было нагреть талую воду в котелках и помыться внутри дома. Такое люди там, дома, делали нечасто. Даже мать прошлой зимой настояла на этом только раз.
Но Осуми-сан не волновало, насколько медленно и бессмысленно это было, и как неловко было ему. Он на самом деле был большим мальчиком и мог помыться самостоятельно. Нет, все это не имело для нее значения, и она настояла на своей помощи. Нечего и говорить, сколько аргументов было озвучено по этому поводу. Тем не менее, в итоге Кеншин был чист от кончиков пальцев до корней волос.
Вытерев его полотенцем, Осуми-сан замолчала и уставилась на его рыжие волосы, которые проявились из-под дорожной грязи. Она ничего не сказала больше, развернулась и пошла готовить, ее ки при этом ощущалось весьма занятно. Это почему-то заставило его почувствовать себя скверно и неуверенно. За эти дни он почти забыл, что был другим. Но теперь, когда она узнала, собирается ли она поступить так, как все остальные люди и возненавидеть его за то, что он отличался? Страх наползал на него, он надел чистое свободное кимоно и устроился на постели, наблюдая за ее хлопотами. Она была такой милой, стольким вещам его научила, почти как… Нет не так. Но она была чудесной.
Если она начнет его ненавидеть его за то, что он отличается, это не имеет значения. Он решил, что сможет простить ее. И в любом случае, он был почти здоров, лишь немного слаб. Так что если она прогонит их сейчас… Будет больно, но и он, и Мастер справятся с этим.
Потом она вернулась, вытаскивая его из размышлений. Она подала ему миску с бульоном, чтобы поесть, и потрепала его по волосам, тихо прошептав, словно говорила сама с собой:
– Ты очень милый ребенок. Не твоя вина, что ты родился некрасивым.
Кеншин улыбнулся ей, чувствуя совершенное облегчение. Она не ненавидит меня! И она улыбнулась в ответ. Он был прощен, и все опять пошло хорошо.
В общем, жизнь была хороша.
Ну, настолько хороша, как могла бы, учитывая тот факт, что они трое оказались в ловушке в маленькой хижине, окруженной снегами, откуда некуда было идти, пока пути не откроются. Конечно, были и споры, и столкновения мнений, но все это стало обычным, почти домашним. Кеншин хорошо знал жизнь в таких условиях. Тем не менее, неудивительно, что тем, у кого было больше проблем, был Мастер.
Мечник выполнял недостаточно много хозяйственных дел, чтобы оправдать свое долгое отсутствие в хижине.
Интересуясь тем, что он делает, Кеншин занялся отслеживанием действий мужчины через приоткрытую дверь и его ки лучшей из своих способностей. Оказалось, Мастер проводил большую часть дня либо тренируясь, либо просто бродя по лесу. В некотором смысле это было понятно, особенно зная, как мечник не любил людей, но Кеншин не мог не беспокоиться и не чувствовать себя виноватым за то, что они здесь застряли.
Однако после того, как Кеншин со стороны понаблюдал за тренировками Мастера, ему отчаянно захотелось тоже вернуться к тренировкам. Он действительно уже не был таким слабым и болезненным после недель, проведенных внутри. Так что, конечно, это было возможно? Неуверенное предложение во время ужина было встречено неодобрением со стороны Осуми-сан и одобрением со стороны Мастера.
Она не стала делать много шума по этому поводу. Только взглянула на Мастера, прежде чем смягчиться и признать, что Кеншину было намного лучше, и прогулка на улице пойдет ему на пользу.
Уже на следующий день, впервые за несколько недель, Кеншину было позволено выйти погулять. Ему было велено не перетруждаться, использовать только простые удары, и Осуми-сан несколько раз напомнила ему, что он должен немедленно вернуться, если почувствует слабость или замерзнет. Кеншин едва слышал ее, когда нетерпеливо надевал оба своих кимоно, натягивал хакама, завязывал меховые сапоги и закутывал руки в рукавицы. Даже ненавистная шапка не испортила ему настроение.
Наконец-то он идет на улицу!
Повторения ударов мечом не надоедали ему и не ощущались как обязанность. На самом деле, совсем наоборот – это было лучшее, чем он занимался всю его жизнь. Мастер контролировал его, пока он выполнял упражнения, одобрительно кивнул и сказал, что его состояние не сильно пострадало от вынужденного покоя. Однако Кеншин еще не чувствовал усталости. И очень не хотел возвращаться внутрь. Так что он посмотрел на Мастера, молча желая большего.
Мечник в изумлении поднял бровь, его ки слегка потеплела, а затем он ухмыльнулся и показал ему новое упражнение – кесагири – косой удар вниз к плечу с правой стороны. Он сопровождался обратным ударом, таким же, но нацеленным на левое плечо. Вместе с первым, каратаке, они образовывали все базовые удары по телу.
Возможно, Кеншин немного переусердствовал, потому что когда закончил с тренировкой, весь дрожал. Его радость от того, что он вернулся на улицу и получил новые удары для отработки, была слишком велика, чтобы вовремя остановиться. Мастер покачал головой и помог ему вернуться внутрь, где Осуми-сан осмотрела его и предостерегла от поспешности.
Вечерний прием пищи превратился в жутковатое событие, когда Осуми-сан сказала Мастеру, что он должен уже начать обращать внимание на возможности ребенка и перестать относиться к нему как к миниатюрному взрослому. Неудивительно, что это замечание вызвало гнев Мастера, и его ки резко похолодала. Он ответил, что не ее дело, как он готовит своего ученика. С этого момента разгорелся спор. Осуми-сан и Мастер долго кричали друг на друга, а потом мечник выбежал из хижины. Мальчик испугался и попытался скрыться от битвы характеров в углу, свернувшись в клубок и храня молчание. Осуми-сан запыхтела и вернулась к своему вязанию. Звон спиц постепенно успокоил его, и он заснул у стены.
На следующее утро он проснулся в своей постели. Мастер был на месте, и Осуми-сан послала Кеншина с мечником тренироваться наружу. Он повторял три основных удара до тех пор, пока руки не начали уставать. Мастер кивнул ему и отправил внутрь одного.
В тот же вечер Осуми-сан расспросила его о тренировке и потом спросила, сколько ударов он мог сделать. Кеншин был сбит с толку вопросом, а потом немного растерянно признался, что еще не знал, как это сосчитать. Осуми-сан нахмурилась и спросила Мастера об этом. Вместо того, чтобы рассердиться, как раньше, мечник просто посмотрел в сторону и сказал, что намеревался добраться и до этого. Осуми рассмеялась и довольно громко прошептала Кеншину, что, вероятно, слова Мастера означали, что он просто забыл.
Затем она взяла его руку в свою и, вытянув один палец, спросила, сколько это будет. Кеншин послушно ответил, что это один. Затем два пальца – два. Они перебрали все пальцы, а потом перешли к другой руке, где он признался, что не был уверен, какой по счету второй палец на его другой руке. Она улыбнулась и сказала, что это седьмой. Затем появились восьмой, девятый и десятый. Потом она показала один свой палец и сказала, что все вместе это одиннадцать.
Вот так и продолжался урок.
Кеншин был удивлен, что это было так легко. Он всегда считал, что счет это трудное дело, но она смогла объяснить его таким образом, что это приобрело смысл и сделалось очень простым. Также помогало и то, что он, глядя на свои пальцы, увидел четкую закономерность в числах: после девятнадцати двадцать, затем два и один – двадцать один. После всех чисел во втором десятке – тридцать, три и один – тридцать один и так далее. И он радостно улыбнулся ей в знак признательности.
Тогда Осуми-сан спросила, сколько ему лет. Кеншин задумался, пытаясь поймать самое раннее воспоминание лета, проведенного в играх с братьями, а затем оттуда считая сезоны. Даже зная новые числа, он был просто… не уверен. Но Осуми-сан смотрела с любопытством, и даже Мастер, казалось, заинтересовался, так что он наконец догадался.
– Думаю, восемь или девять.
Осуми-сан похвалила его за ответ, сказав, что он умный мальчик. А потом громко, но заговорщическим тоном, спросила, знает ли он, сколько лет Мастеру. Кеншин не имел ни малейшего представления об этом, но был достаточно воодушевлен и рассуждал громко:
– Мастер старый, потому что большой и сильный.
Хико-сан усмехнулся, но ответил без дополнительного побуждения:
– Не старый, мне двадцать три.
Осуми-сан засмеялась так, словно выиграла что-то, и заявила, что знала это – такой красавец не может быть старше тридцати. Кеншину стало интересно, и он спросил о ее возрасте.
– Мне двадцать девять лет и я не ищу мужа! – ответила она гордо и забавно улыбнулась Мастеру.
Мечник слегка порозовел и отвел взгляд. Кеншин не понял – при чем тут замечание о муже?
Но почему-то это явно имело какой-то смысл, потому что после этого Мастер больше не относился к ней так настороженно. Он даже немного расслабился в ее присутствии и стал больше времени проводить рядом с хижиной и внутри нее.
Осуми-сан улыбалась ему за трапезой и спрашивала, хочет ли он еще. Мастер вежливо отказывался, но ощущался немного теплее, словно больше не был раздражен. В вечерние беседы и уроки теперь включались все трое, и оба взрослых пытались учить его или просто рассказывали истории, чтобы скоротать время. Больше не было так много споров, и Мастер не избегал Осуми-сан так демонстративно. Более того, он начал разговаривать с ней теплее и открыто поглядывал на ее шею или запястья. Любопытно, что Осуми-сан не обиделась, а просто улыбнулась, когда заметила эти взгляды.
Кеншин чувствовал себя все лучше и сильнее с каждым днем. Мастер показывал ему новые удары и велел бегать по снегу, чтобы избавиться от избыточной энергии. Осуми-сан не ругала Мастера за это. Она также предложила Кеншину практиковаться в счете, считая удары меча. Казалось бы, забавная идея. Это было не совсем легко, но когда он затруднялся с числом, Мастер подсказывал ему нужное.
Вот так Кеншин узнал все десятки, а потом и десяток десятков – сто. Он с гордостью рассказал об этом достижении Осуми-сан – он сделал по сто повторений каждого из трех ударов. Она мягко улыбнулась ему, и он почувствовал себя очень хорошо.
И конечно, Мастер показал ему еще удары.
Дни шли своим чередом. День ото дня Мастер ощущался все более и более теплым. Между ним и Осуми сан возникло загадочное напряжение. Она улыбалась и дразнила Мастера, а мечник даже иногда отвечал ей колкостями из собственного арсенала. Будто они вернулись назад в деревню в горах к своей семье. Но Мастер не был похож на отца, а Осуми-сан не была похожа на мать. И они не относились к Кеншину как к сыну.
Но почему-то они подходили друг к другу.
В один прекрасный день Кеншин играл в снегу. Он спросил, будет ли нормально, если он займется после тренировки, потому что солнце теперь плавило снег, и он хотел что-нибудь построить. Мастер дал ему разрешение, но не остался смотреть, вместо этого отправился внутрь.
Кеншин катал шары из снега и устанавливал их друг на друга. Холодность Мастера находилась внутри хижины, но больше не ощущалась как холод. Может, ему следует называть ее ки, как делает Мастер?
Говоря о холодности, он давно не говорил со своим другом-духом. Для этого не было возможности. Это пренебрежение висело на совести Кеншина, так что теперь, когда у него было время в одиночестве, появился хороший шанс что-то с этим сделать. Так что он ткнул в холодность, чтобы предупредить духа, а затем пустился в объяснения. Поначалу дух был немного холоден с ним, но после того, как он показал то, что произошло за эти пару месяцев, все наладилось.
Ну, почти.
Духа особенно заинтересовали удары мечом, и хотя ему, кажется, не вполне нравилась Осуми-сан, он не хотел быть противным к ней. Нет, по какой-то причине дух чувствовал себя счастливым, разговаривая с мальчиком. Может, он испытывал чувство одиночества? Кеншин задумался, и решил найти способ разговаривать чаще со своим другом, и не бросать его так. В конце концов, он знал, как плохо быть одному, и он не желал такого никому, и менее всего другу-духу, который так помогал ему.
Снег легко скатывался, и Кеншин начал строить маленький домик из снежных шаров. Ки Мастера странно текла в хижине, он никогда не чувствовал такого ее движения. Однако ощущения не были плохими. Так что он не обратил на это внимания и сосредоточился на более важных вещах, а именно – на своем строительном проекте.
По завершении строительства снежного дома было еще слишком рано, чтобы остановиться, так что он начал мастерить снежных людей, чтобы они жили в нем. Как хорошо играть вот так, подумал Кеншин, и ощутил, как идеи текут одна за другой: как снежные люди живут, как их зовут, какие роли играют… Так он всегда делал, когда играл с братьями.
Необъяснимо хорошо было ему, и он улыбнулся и разъяснил духу суть игры, чтобы тот поучаствовал. Затем, вместе, они инсценировали одну из детских сказок, ну, начали было, но потом изменили, включив сына-мечника, спасающего соседей от бандитов. И хотя дух немного медленно вникал, как включать в игру новые повороты, и Кеншину пришлось самому двигать фигуры, но это не имело значения. Они играли вместе, и это было замечательно.
Игра продолжалась, пока ее не прервал громкий крик Мастера.
– Заходи, Кеншин, тебе нужно поесть.
Взглянув на заходящее солнце, Кеншин ясно понял, что играл очень долгое время. Правда, он этого не почувствовал. А Мастер был внутри все это время? С Осуми-сан? Без споров?
И сейчас он заметил, что Мастер выглядел странно, почти счастливо. Его ки была спокойна… почти расслабленна.
Странно.
Но не очень важно, особенно по сравнению с тем, что ему удалось построить из снега. Кеншин посмотрел на свой проект, потом глянул на Мастера, который, казалось, был не прочь посмеяться немного, так что…
– Мастер, посмотрите, что я сделал!
Мечник подошел без дополнительного приглашения и одобрительно кивнул на его снежный дом, людей, дом соседа, лошадей…
В этот момент Кеншин почувствовал, что все в мире идет правильно.
Однажды ночью Кеншин проснулся от тихих бормочущих голосов. Это разговаривали Мастер и Осуми-сан, но лежали они на одном футоне? Он попытался разобрать, о чем они говорят. Но независимо от того, насколько сильно он старался сосредоточиться, все равно не мог разобрать слов. Он было приуныл, но потом вспомнил трюк с холодностью, который ему показывал друг-дух.
Друг-дух был готов помочь ему снова. Ему, должно быть, тоже было скучно. Ладно, он что-нибудь придумает попозже. Просто нужно выяснить другие способы использования духа. Но сейчас ему очень хотелось узнать, что делают Мастер и Осуми-сан. Так что он подтолкнул каплю холодности к ушам.
– … а потом, два года назад, умер мой муж. Без него стало так одиноко.
– Хмм, оно и видно.
Смешок.
– Я не такая плохая! Просто такая возможность нечасто выпадает… Не говоря уже о такой приятной возможности.
Шелест.
– Иди сюда. И ты как раз такая плохая, и ты это знаешь, женщина.
Легкий смех.
– Может, и так… А почему ты один?
– Хммм. Мой Мастер умер. С тех пор я странствую, ища возможность выполнить мой долг перед моим учением и мечом Мицуруги.
– О, так вот почему…
Звуки внезапно оборвались, но уши Кеншина еще не болели. Дух подтолкнул его немного, посылая чувство ласки. «Иди. Сделай это снова», казалось, говорил он.
Еще одна капля.
– … слава богу, ночные кошмары, наконец, пропали. Он милый мальчик, твой Кеншин. Кажется, он хороший ученик.
– Да. Пребывание в одном месте идет ему на пользу, помогает сосредоточиться на обучении.
– И это тебя удивляет? Детям нужна стабильность. Само собой разумеется, что они будут учиться быстрее, если не придется поспевать за своим Мастером, таскающимся по стране.
– Хммм, но у меня есть долг.
– У тебя есть долг и перед этим мальчиком.
– Верно.
– По крайней мере, рассмотри эту возможность. Дороги скоро очистятся, и, полагаю, есть преимущества обучения в дороге. Опыт лучший учитель, а лето – лучший для этого сезон. Но попытайся найти другие варианты на следующую зиму.
– Хммм, я мог бы пойти в старый дом моего учителя.
– Почему бы и нет?
– Старый ублюдок продолжает смотреть мне через плечо из могилы.
– О, они имеют эту привычку…
Тишина. Снова. Но уши начали болеть, и взрослые не говорили ни о чем интересном. Ки Мастера была спокойна и почти счастлива, его голос теплым. Кеншин никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном, и не хотел прерывать их… так что, может, все нормально. Он до сих пор не понял, почему они делили постель, но это не показалось важным. Может, Осуми-сан замерзла, и Мастер позволил ей спать рядом с ним?
Да, это имело смысл.
На этом Кеншин перевернулся на бок и коснулся волчка, спрятанного в рукав рубашки. Все было прекрасно.
Погода становилась все теплее, и Осуми-сан сказала, что наступает весна. Кеншину были даны новые упражнения с мечом – их называли ката – ряд движений, как танец. Мастер показал ему первые, и это было так красиво. А потом они делали их вместе очень медленно. Кеншин чувствовал себя таким неуклюжим по сравнению с Мастером, но опять же, поэтому Мастер и был мастером.
Что его несколько озадачивало, так это то, что он не так быстро уставал. Меч больше не был таким тяжелым, и он мог тренироваться дольше. Может, он просто подрос и стал сильнее? Не очень заметно, правда. Он все еще оставался маленьким и тощим.
Ему не удавалось много говорить с духом, и даже найти другие способы использовать дух. От этого он чувствовал себя виноватым. Он-то точно знал, как ужасно ему быть брошенным и одиноким. Никто не должен так страдать, особенно его друг. Ему нужно что-то с этим делать.
Единственная возможность использовать духа – слушать разговоры взрослых. Однако, он чувствовал, что не должен делать это часто. И не был уверен, почему. Может, потому, что Мастер и Осуми-сан никогда не говорили ни о чем интересном. Обрывки разговоров, которые он слышал, все касались людей, которых они знали, и воспоминаний. Единственная тема, отдаленно интересная ему – их разговоры о нем, тоже стала скучной, потому что они говорили о детях и их воспитании. Они о многом спорили. Но при этом не сердились, нет. Просто не соглашались друг с другом.
Это напоминало их с духом дискуссии.
Однако однажды, когда Кеншин тренировался в ката с Мастером на заднем дворе, кто-то пришел с визитом – мужчина, не слишком старый, одетый в теплую и довольно красивую одежду. Он потребовал от Мастера объяснить, кто они такие и где Осуми-сан. Мастер спокойно ответил, что Осуми-сан внутри, и что если у визитера к ней дело, он может найти ее там. Мужчина гадко посмотрел на Мастера, но вошел внутрь.
– Продолжай тренировку, Кеншин, – сказал Мастер и вошел в хижину вслед за ним.
Разумеется, это было очень интересно, так что Кеншин прекратил тренировку и, движимый любопытством, подкрался к хижине, пытаясь уловить слабые звуки разговора взрослых, проникавшие через деревянные стены дома. Он подвел каплю холодности к ушам…
– … Неправильно для женщины жить здесь в одиночку. Ваше настоящее место в деревне. Конечно, практичнее всего присоединиться к другой семье.
– Полагаю, в вашей семье, случаем, как раз есть место для меня, Ичиро-сан?
– Случаем, да. Вы знаете, что я женат, но ни у моего отца, ни у моего брата нет сейчас супруги. У них хорошие дома и стабильный доход. Ваши навыки будут уважаться, и вы не должны быть одна.
– Ичиро-сан… Я благодарю вас за заботу, но я должна отказаться. Я не ищу возможности вступить в повторный брак.
– Но подумайте о вашем статусе и вашем образе жизни. Затворничество это неправильно. И Масаси не хотел бы, чтобы вы жили так. Пожалуйста, позвольте нам помочь вам, Осуми-сан.
– Нет, спасибо. Я приняла решение. Я предпочла бы, чтоб вы сейчас ушли.
– У вас нет вариантов, Осуми-сан. Вы ничего не приобрели, а только потеряли от того, что Масаси покинул вас. Ваша репутация в опасности. И живете здесь с этим бродягой и его иностранным отродьем? Вы хотите уничтожить то, что осталось от вашего доброго имени?
– Госпожа сказала нет. Вы должны уважать ее волю.
– Пожалуйста, уходите, Ичиро-сан.
– Это безумие, Осуми-сан! Вы плюете на мою доброту!
Молчание. Грохот. Дверь хижины распахнулась, и незнакомый человек выбежал. Он выглядел очень злым, его лицо покраснело, он тяжело дышал.
– Ты не в последний раз слышишь меня, женщина! – крикнул он в хижину.
Кеншин не мог не смотреть.
Что это было? Почему Осуми-сан не может жить сама по себе? Он нахмурился и посмотрел вслед мужчине, убегавшему с земли Осуми-сан.
– Я велел тебе делать ката, Кеншин.
Оооо! Кеншин замер и посмотрел на Мастера, хмурившегося на него. Отчаянно пытаясь спасти положение, он пискнул:
– Да, Мастер!
Мастер вздохнул.
– Не акцентируй свое внимание на этом. Займись тренировкой.
Затем он вернулся внутрь. Кеншину конечно было интересно, но он не хотел быть пойманным снова. Особенно сейчас, когда Мастер говорил так напряженно, словно беспокоился о чем-то. Тем не менее, вернувшись к выполнению основных ката, он попытался прояснить для себя, что за разговор он слышал. Он отправил свое воспоминание и духу тоже. Тот подумал, что незнакомый человек захотел чего-то от Осуми-сан. Кешин не мог не согласиться. Но что это может быть? Осуми-сан такая добрая, и хороший повар… Но почему этот человек был так настойчив?
Этим вечером Кеншин только сделал вид, что пошел спать. Ему не хотелось пропустить разговор между Мастером и Осуми-сан, который, несомненно, произойдет сегодня вечером. Но ему не хотелось также быть пойманным на подслушивании снова, так что он закрыл глаза и попытался дышать ровно, словно действительно уснул. Осуми-сан хлопотала по дому, Мастер сидел в своем углу… но после, немного погодя, его терпение было вознаграждено, когда Осуми-сан легла спать.
Через непродолжительное время Мастер присоединился к ней. Они что-то делали вместе. Кеншин не имел ни малейшего представления, что именно, но Мастер пыхтел, как будто занимался тяжелой работой, а Осуми-сан издавала странные звуки, пытаясь быть тихой. Это заняло некоторое время, но потом, так же, как и раньше, ки Мастера потеплела и расслабилась. Шуршали одеяла, а они сохраняли молчание. Но через минуту начался тихий разговор.
Отлично. Кеншин сконцентрировался и направил каплю холодности к ушам.
– … выходит, скоро вы уходите?
– Да. Весна приходит быстро.
– Я буду скучать по вам. Было так приятно провести время в такой хорошей компании.
– С этим товарищем, Ичиро, будут проблемы?
– Он не первый год хочет, чтобы я вышла замуж за кого-нибудь из его семьи. Как это отвратительно. Он готов предложить мне любого взрослого человека мужского пола из своего клана. Он становится отчаянным, но я справлюсь с этим. Я справляюсь с ним с тех пор, как Масаси ушел.
– Почему Ичиро так настойчив?
– Из-за моего отца. Он настоящий самурай, знаешь ли… но у него нет наследников. Кроме меня.
– А. И он богат?
– Да. Все сводится к деньгам, в конце концов. Я сбежала от этого всего. Влюбилась в Масаси, который любил меня из-за меня самой и моей готовки, а не из-за моих семейных связей или денег. Отец не одобрил. Однако, он до сих пор не усыновил никого, и я являюсь единственной наследницей. Это так мерзко…
Наступило молчание.
Так вот почему Мастер волновался. Кеншин нахмурился в задумчивости. Да, он получил ответы, но хотел бы знать больше, так что…
– … Вот почему ты мне нравишься. Ты не заботишься обо всем этом. И ты тоже от этого сбежал.
– Я?
– Хико Сейджуро. Или кто ты там. Ты рожден в благородной крови и имени. Это ясно всем, кто умеет смотреть. Но ты тоже видел слишком много, и тебе это не понравилось, так что ты ушел. Или я не права?
– Хммм. Я должен был знать. Ты видишь слишком много, женщина.
– Да.
– Чем ты планируешь заниматься?
– Думаю, ничем. Они не смогут меня заставить.
– Но они могут сделать твою жизнь трудной. Не так просто жить в одиночку. Как ты заработаешь на жизнь?
– Я займусь шитьем в деревне. И я умею готовить.
– Эти навыки ничего не стоят в такой маленькой деревне, как эта. Большинство женщин умеет шить. Немногие нуждаются или желают носить хорошую одежду. И возможности продавать готовую пищу нет.
– И что мне делать? Выйти замуж?
Снова тишина. Кеншин стиснул зубы. Он по-прежнему хотел знать больше. Это несправедливо, что Осуми-сан в беде! Но уши начали болеть. Может, еще разочек…
– … Думаю, я могла бы вернуться в Мацуэ, к моему отцу. Насколько я знаю, он еще не отказался от меня. Но путешествовать будет непросто. Это одна из причин, почему я еще этого не сделала. Не похоже, что у меня есть резон оставаться здесь.
– Ну, это улажено.
– Что улажено? Дороги кишат бандитами. И мое хозяйство здесь!
– Ты пойдешь с нами. Мы сопроводим тебя в Мацуэ.
– Вы? – Смех. – Просто так?
– Конечно. – Усмешка. – Ты предложила нам свое гостеприимство на всю зиму, и это наименьшее, чем я могу отплатить тебе.
Смешок.
– Как по-рыцарски. Ну хорошо.
Осуми-сан начала обследовать свои владения и собирать вещи, которые не хотела оставлять. Мастер это не комментировал и не говорил об этом с Кеншином. Вместо этого он старался вести себя так, словно представления не имел, что происходит. Даже тогда, когда они обсуждали еду, припасы или погоду. Однако независимо от того, что мальчику не полагалось знать детали, было очевидно, что что-то происходит.
Так что однажды Кеншин не смог больше терпеть и спросил Осуми-сан, почему она собирает вещи.
– Я пойду с вами, – ответила она и улыбнулась.
– Как будто ты не знаешь, – заметил Мастер от стены.
Что?
– Ты подслушивал наши разговоры. Я наконец понял это.
Кеншин почувствовал себя оглушенным. Как Мастер узнал? Он разозлился? Почему он раньше ничего об этом не сказал?
– Что меня больше всего интересует, так это как ты это делаешь. Невозможно услышать то, что говорят шепотом с такого расстояния. Или… не должно быть.
Нет, нет… Он начал дрожать от испуга. Ки Мастера была спокойной, но холодной. Не похоже было, что он сердился, но его лицо сурово, и в нем не ощущалось особой радости. Лучше бы он кричал. Кеншин не мог больше этого выдержать:
– Холодность! Просто капля в уши, и я могу лучше слышать! Но не могу делать так долго, это больно.
Мастер усмехнулся, удивленно подняв бровь.
– Ты можешь использовать ки для улучшения слуха?
Он кивнул, все еще в ужасе. Он отчаянно надеялся, что Мастер не будет выглядеть столь разочарованным им, не рассердится от его любопытства.
– И когда ты начал это делать? Как вообще тебе пришла в голову эта мысль? Ты дурак? Ты мог убить себя! Или потерять слух! Глупый ученик! – Ки Мастера начала давить на него, заставляя ответить.
– Я… Я…
Что он мог сказать? Он не мог рассказать Мастеру о друге-духе. Мастер не верил в духов, он сам так сказал! Мастер подумает, что я сошел с ума, если я скажу ему про друга-духа… и что это была его идея. Но лгать это неправильно. Нет, нет, нет. Мальчик дрожал. Что мне делать?
– Хико! Не пугай мальчика! Он явно напуган!
– Тихо. Это очень серьезно. Он может навредить себе.
Он пытался выровнять дыхание, пытался думать. Я не хочу лгать. Я не плохой мальчик, но… но…
– Мне было любопытно. Я хотел услышать вас и Асано-сан, – сумел он вымолвить, и это было правдой, просто не всей.
Ки Мастера отступила. Кеншин глубоко вздохнул, чувствуя облегчение. Это было достаточно трудно.
– Так это началось вскоре после встречи со мной, но ты ничего не сказал мне? Ты считаешь, что я, твой учитель, не должен об этом знать?
Мастер… разочарован? Кеншин переминался с ноги на ногу, избегая встречаться взглядом с взрослым. Он не хотел его разочаровывать, просто не думал, что должен кому-то говорить о холодности. Это не то, о чем можно говорить с другими. Это ненормально. Но, но… У Мастера тоже есть холодность. Может, он тоже может ее использовать? Как я?
– Вы сказали, что научите меня мечам. Я… не думал, что вы хотите знать о холодности, – наконец, прошептал он застенчиво. Он чувствовал себя очень плохо, пристыженный.
Усмешка.
– Глупый ученик.
Разочарованный тон Мастера делал слова еще больнее. Кеншин не думал, но ощущал их так, как болезнь или рабство.
– В будущем ты будешь рассказывать мне, что делаешь с ки. И не смей делать что-либо новое без присмотра.
Он кивнул.
– Я настаиваю, Кеншин. Это может серьезно навредить тебе.
Он осмелился взглянуть на Осуми-сан. Она тоже выглядела испуганной и разочарованной.
– Кроме того, невежливо слушать слова, не предназначенные для твоих ушей. Ты должен извиниться. Передо мной, но особенно перед Осуми-сан.
Мастер больше не ощущался таким холодным. И его голос звучал странно. Кеншин осмелился бросить быстрый взгляд на него из-под ресниц. Мечник странно смотрел на него, и почему-то это немного напомнило ему, как выглядел отец, когда мать рассказала ему, что у нее в животе ребенок. И вдруг он понял, что это было. Гордость. Мастер гордился им. Беспокойство, испуг, злость, разочарование, да. Но и гордость от того, что Кеншину удалось сделать с холодностью.
Он сглотнул, а потом прошептал:
– Простите меня… Мастер, Осуми-сан.
– Хорошо. Теперь пообещай не делать таких глупостей снова.
– Обещаю.
Тогда Мастер потрепал его за волосы, и Кеншин почувствовал, что прощен.
С дорог, ведущих с гор на западное побережье, снег почти сошел. После двухнедельного путешествия они достигли Мацуэ, довольно быстро, на самом деле. Разумеется, в одиночку Хико сделал бы это за несколько дней. Даже с сопровождающим его Кеншином было бы гораздо быстрее, чем теперь. Мальчик становился все сильнее.
Но они сопровождали Осуми-сан и должны были нести некоторые из ее самых ценных пожитков, так что задержка была обоснованна. Она обеспечила их всеми съестными припасами, которые они только захотели, и заменила их худшую одежду новой, которую сделала во время долгих зимних месяцев. Хотя самым интересным было то, что она дала им все это в подарок, ни за что. Понимание этого факта позволило Хико легче принять ее великодушие. В конце концов, у него была гордость.
Соседа Ичиро они больше не видели и не слышали, но они ушли спустя несколько дней после того, как этот человек пришел и вылил на них свои грубые требования. Ждать дальше не было смысла, и, имея принятое решение о путешествии, было трудно вернуться к мирной гармонии, необходимой для жизни в тесном помещении.
По правде говоря, Хико не верил, что способен оставаться на одном месте так долго, после того, что с ним случилось. Он много лет странствовал, будучи уверенным только в этом. Но когда стало ясно, что ему либо придется оставить Кеншина, либо научиться игнорировать собственное неудобство, это стало неочевидным выбором.
И Осуми-сан не делала этот выбор легче, с ее постоянным заигрыванием и не такими уж неуловимыми улыбками. У него не было ни малейшего намерения оседать на месте. Семья не для людей с таким долгом, как у него. Но когда Осуми-сан определила центр его сопротивления, и сменила тон, ясно давая понять, что не заинтересована в браке… решение оказалось несложным. Он нравился женщинам. Он просто хотел позволить ей поработать над этим. Ничего хорошего не было в том, чтобы позволить женщине знать, что она уже выиграла. Это только осложняет с ней отношения в дальнейшем.
А потом случился этот фокус с ки, который провернул маленький паршивец. Хико никогда не видел ничего подобного, не видел, чтобы духовную энергию использовали таким образом. Но, оглядываясь назад, он должен был понять это раньше. Кусочки картинки сложились: инцидент с Асано и побег, но в то время Хико не уделил этому должного внимания. И добавим тот факт, что Асано убеждал его несколько дней, а Кеншин сновал с хозяйственными делами вокруг лагеря, так что вполне возможно, он слышал их разговоры обычным образом.
Ки мальчика всегда находилась в движении, когда они путешествовали. Только в доме Осуми-сан она оставалась спокойной. Хико не знал, что с этим делать, но не верил, что это станет проблемой. В конце концов, раздражающая привычка «голова в облаках» тоже пропала. Но потом он поймал мальчишку, прячущимся у хижины, забросившим тренировку и проигнорировавшим его инструкции.
Хико немедленно насторожился.
На следующий вечер мальчик притворился спящим. Хико тогда этого не понял, но на следующий день порылся в памяти, когда мальчик так явно наблюдал за сборами Осуми-сан, смотрел на нее, смотрел на Хико…
Было очевидно, что он знал то, чего не должен был.
Так что Хико сделал то, что любой мастер сделал бы на его месте и выяснил, в чем дело. Объяснения маленького паршивца на самом деле ошеломили его. И разбудили его гнев. Но и его гордость. Это был настолько явный признак того, что он поступил правильно, взяв мальчика в качестве ученика – Кеншин будет идеальным. Он уже превысил пределы известного использования ки! Достойный наследник Хитен Мицуруги, и в будущем, Хико Сейджуро тринадцатого.
Необходимо выяснить, что еще мальчик может делать с ки, но позже.
Они достигли города-крепости Мацуэ без проблем и сопроводили Осуми-сан в дом ее отца. Хико был удивлен, что Осуми была дочерью семьи Шиоми. И то, что она описывала как какие-то деньги, на самом деле оказалось роскошью. Не то чтобы это имело значение для Хико. Он видел богатство и ушел от него. Но все равно удивляло осознание того, что он разделял хижину и футон со знатной дамой. Когда они добрались до поместья рядом с замком Мацуэ, в районе проживания самураев, она подмигнула ему и спросила:
– Все еще не заинтересован в браке?
Он усмехнулся и возразил:
– Почему? Ты предлагаешь, женщина?
Они встретились с ее отцом, Исаму, у ворот большого поместья. Самурай оказался пожилым человеком с быстрым острым умом, выдержанными манерами и лукавыми искрами в уголках глаз. Он приветствовал Осуми-сан как человек, который уже поверил, что потерял надежду, а затем с признательностью попросил мечника и его ученика остановиться на ночь и насладиться их гостеприимством.
Кеншин смотрел, распахнув глаза, с того самого времени, как они достигли самурайского района старого города, и выглядел настолько нелепо, что это становилось смешно. Неловкость мальчика только усугубилась в богатом доме, так как он явно не имел ни малейшего представления, как вести себя в окружении слуг и вопиющей роскоши. Увидев, как он таращится, Хико быстро решил начать учить мальчишку правильным манерам. Не подобает его ученику вести себя, как деревенщина.
К счастью, Исаму-сан был удивлен, но не оскорблен присутствием мальчика. Хотя, вероятно, это из-за очевидно любящего отношения к нему Осуми-сан.
Вечером пожилой самурай пригласил Хико на чашечку саке. Они устроились в кабинете, попивая прекрасное подогретое рисовое вино, и старик снова продолжал благодарить Хико за то, что он благополучно привел его дочь обратно. Вежливая беседа началась оттуда, но по ходу, казалось бы, благожелательной дискуссии, самурай тонко подвел разговор к выяснению взаимоотношений Хико и Осуми. Умная тактика, которая ясно дала понять, что независимо от того, насколько старый самурай казался добрым и понимающим, он все еще оставался опасным человеком. Не из тех, кого Хико хотел бы иметь в качестве оппонента. Так что Хико дал понять, вежливо, но твердо, насколько возможно, что у него не было ни малейшего намерения осесть, и у нее тоже. И давление на нее в этом деле только побудит ее уйти.
Старый самурай только кивнул, казалось, удовлетворенный.
Но после, только Хико подумал, что смог избежать подводных камней, Исаму-сан тихим голосом сделал неожиданное замечание:
– Я был знаком с Хико Сейджуро двенадцатым. Много лет прошло… Но я слышал много хорошего о его ученике.
Нечего и говорить, что Хико взял паузу, совершенно пораженный. Он немедленно начал искать выход из этой ситуации, так как у него не было абсолютно никакого намерения оставаться рядом с кем-нибудь из современников старого ублюдка. Однако самурай просто продолжал, словно не замечая реакцию Хико.
– Белая Смерть также хорошо сделал свою работу, очищая леса и дороги от преступников, убирая опасных людей. Но удивительно увидеть его с учеником, тем более так рано.
В, казалось бы, благожелательных словах была явная критика, как и в аналогичном молчании старого ублюдка. Темперамент Хико вспыхнул. Меньше всего ему хотелось быть таким, как его Мастер, и он ответил с раздражением:
– Мальчик редкий алмаз без обработки. Я не ставлю под сомнение планы судьбы и богов.
С этими словами он извинился и удалился в комнату для гостей, отведенную для него и Кеншина. Возможно, это было грубостью после всех хороших манер, привитых ему в юности. Никто не имел права критиковать его или сравнивать со старым ублюдком, даже этот богатый и влиятельный старый самурай, который, так случилось, оказался отцом Осуми-сан.
Они вышли ранним утром следующего дня. Осуми вышла увидеть их и обняла мальчика, прося его беречь себя. Потом она отвела Хико в сторону и пригласила его навестить ее, когда они когда-нибудь прибредут в Мацуэ снова. Он ухмыльнулся, чуть дольше задержав взгляд на ее губах. Она улыбнулась и наклонила голову, обнажая белую лебединую шею в ответ.
«Какая шалунья», подумал Хико любовно.
