Заточение

Иронично. Единственное слово, которое крутится в голове. Такое чувство, что история не просто повторяется. Нет, она циклит. По-настоящему вертится по одному и тому же плану, заканчиваясь в одном и том же месте. В клетке. И совершенно не важно, кто хозяин этой клетки, как эту клетку принято здесь называть. Лаборатория, тюремная камера или как-то иначе. Для нее это все равно клетка. Замкнутое пространство три на три метра. Одна стена стеклянная. К потолку прикручены камеры, призванные наблюдать и записывать каждые двадцать четыре часа свежий материал. Для нее здесь самое место. По крайне мере, так считает правительство Соединенных Штатов. Так же считал и барон Вольфганг фон Штрукер. Животное, за которым нужен постоянный контроль. Бомба, которую нужно держать в сейфе за несколькими надежными и пуленепробиваемыми замками. Неконтролируемое оружие, которое необходимо изолировать, но все же не стоит уничтожать. Вдруг понадобится. Когда-нибудь потом, не в ближайшем будущем. Возможно, никогда. Но все же пускай будет на всякий случай. Ванду тошнит. Нет, не физически. Скорее морально. Все настолько осточертело, что даже до камер нет никакого дела. И это притом, что туалет находится здесь же. Никакой личной жизни, ну и пускай. Ничего личного вообще. Заслужила. Сама виновата. Ее боятся настолько, что даже выпускать отсюда не собираются, чтобы проводить в туалет. Все необходимое есть в камере. Прямо тут. В замкнутом помещении. Помещении, похожем на аквариум и камеру пыток одновременно. Когда-то она уже сидела в камере. И не так давно это уже было. Пожалуй, в той камере было меньше света. Запах стоял проспиртованный. И боли было намного больше. Физической и моральной. Сразу по двум фронтам. Чтобы не продохнуть. Чтобы не забывать ни на мгновение, где находишься, что последует дальше. Даже во сне забыть не получалось. Она прислоняется спиной к дальней стенке, подтягивает колени к груди и наклоняется к ним ближе. Все так же, как и раньше. Будто ничего не изменилось, будто бы ничего и не было. Все так же сидит на полу, как и тогда. Не потому, что кровати нет. Вон же она — койка. Нет, потому что так чувствует себя менее напряженно. А еще, наверное, по привычке. И не отпускает чувство, что ей обязательно в скором времени сделают больно. Непременно. Всадят иглы в кожу с какими-то препаратами. Заставят терпеть очередные пытки. А потом лишь снова перебинтуют руки и отправят обратно. Только скулить ночами она будет не от той боли, что причиняют препараты. Не потому, что царапины на руках почему-то начинают кровоточить. Она будет все так же сидеть, прижавшись к стенке, потому что за ней находится ее брат. Тот, кого ей почти не позволяют видеть. Потому что всем плевать. Она опытный образец, а у опытного образца нет никаких потребностей. И скулить она будет без слез, просто от бессилия. От неспособности что-то изменить. От осознания, насколько опасна для общества. Стив был неправ. Она представляет угрозу. Она — настоящее чудовище. Монстр из плоти и крови с неограниченными возможностями, способными унести тысячи и тысячи жизней. Зря он говорил, что только от нее зависит, станет она этим монстром или нет. О, дорогой Стив… Это не от нее зависит. Все решили за нее. Чертовы силы. Чертова мутация. — Ты можешь это контролировать, а значит, способна нести ответственность за свои силы. Это нормально, Ванда. Ты — нормальная, — сотни раз говорил ей Стив, когда они оставались в тренировочном зале вдвоем. Она качала головой из стороны в сторону, сжимаясь в комок на матах. Зажималась, закрывалась от всего мира. Когда такое видела Наташа, то чуть ли не с презрением говорила, что хватит быть ребенком, пора взрослеть. Вижн начинал углубляться в психоанализ. И только Стив реагировал более-менее спокойно. Тогда он вставал с места и выжидающе смотрел на нее. — Поднимайся, — наконец заключал. — Если не хочешь развивать свои способности, будем ставить тебе удар. Выпускать на поле боя неподготовленной я тебя не намерен. И когда она все же встречалась с ним взглядом, Стив улыбался. Скромно так, едва приподнимая уголки губ. Поначалу эта улыбка никак не укладывалась в голове рядом с образом могучего Капитана Америки. Часами он отрабатывал с ней приемы рукопашного боя и ни разу не назвал ее магию иначе как способности. А вне тренировочного зала следил за ней все так же внимательно. Находясь в тени, не привлекая особого внимания, не заявляя об этом громко. Стив пытался сделать все возможное, чтобы она не чувствовала себя другой. Отличной от них. — Ты нормальная. Хорошенько запомни это, — часто повторял он, когда видел перемены в ее лице. Ничего не нормально. Ванда прекрасно понимает, что никогда не узнает, сколько именно жизней на ее счету. Конкретная цифра не появится из воздуха, а сосчитать не получится при всем желании. Больше ста человек — в этом она уверена. Уже одного этого достаточно, чтобы запереть ее в камере пожизненно и не выпускать. Должна быть полностью готова в своей участи, особенно если сама понимает, что виновата. Но почему же тогда страдает? Нет, это не те страдания, когда слезы льются по щекам, заламывают себе руки или кричат. Это страшнее. Тихое, беззвучное. Почти что добровольное. Она чувствует себя животным. Загнанным в угол зверем, неспособным сопротивляться. Сил у нее, может, и хватит, но морально она истощена. Все так же, как в ГИДРА. Но теперь слез не осталось совсем. Ни слез, ни жалости к самой себе. Ванда может бесконечно долго смотреть в одну точку просто потому, что впитала презрение к самой себе. К магии, что сочится из ее пальцев. Тогда все было иначе. Тогда рядом с ней был тот, кто не допустил бы подобного никогда. В те короткие, редкие встречи, что у них с Пьетро были, он давал ей надежду. Надежду на то, что все когда-нибудь изменится. Станет иначе. Его руки, тесно прижимающие ее к себе. Теплое дыхание на губах, на шее. А еще уверенный голос. Он всегда так уверенно говорил, что она неопасна. Был убежден в этом на все сто процентов. И даже когда ее трясло в агонии, когда магия брала верх, а силы становилось невозможно контролировать, он все равно не отступался от своего. — Дай мне руку, — уверенно и настойчиво. — Я сделаю тебе больно, — всегда пыталась она предупредить его. — Я не хочу тебя ранить. Только не тебя. Он ее никогда не слушал. Или не воспринимал ее опасения всерьез. Упертый, не замечающий ничего вокруг. В этом был весь ее брат. Особенно, когда дело касалось ее. — Дай мне руку, и сама убедишься, что все будет нормально. И ей никогда не хватало духу. Магия сочилась сквозь пальцы, голова разрывалась от боли. Она не контролировала происходящее. Забивалась в угол и ждала, когда же все закончится. И больше всего на свете она боялась, что сделает ему больно. Боялась сама себя, потому что опасна. Была опасна тогда, опасна и сейчас. Пьетро отличался ото всех. Всегда стоял на своем. Порой, перегибал в этом палку. Да почти всегда перегибал. Он настойчиво сжимал ее ладонь в своей, а потом молча обнимал. Обнимал, крепко держа ее ладони в своих, пока все не прекращалось и магия не отступала на задний план. В самые страшные часы ее жизни, он никогда не оставлял ее одну. И ни разу не сказал, что она сделала ему больно. Хотя она видела те ужасные ожоги, что оставались на его ладонях после. Он не просто не боялся ее, он заставлял ее поверить в то, что нет ничего страшного. В то, что с ней все в порядке. Как же он ей нужен. Она ведь без него не справляется. Ванда запускает пальцы в волосы, проводит по голове. Дура. Самая настоящая дура. Он мертв, пора бы это было уяснить! Мертв! Он уже никогда не придет, никогда не спрячет от целого мира в своих объятиях. Она больше никогда не поцелует его, никогда не почувствует его рядом или в себе. Он мертв, наивная ты девчонка! Свинец в плоть — и все. От одних мыслей об этом до сих пор слезы на глаза наворачиваются. Себя ей больше не жалко, но его… Пьетро не заслужил этого. Он не должен был так умирать. Да и кто вообще сказал, что он должен был умереть? Рано же еще. Так рано. Слишком. Она ведь даже его не видела после. Вживую не видела. Стив не позволил, чтобы ей показали тело. Только для нее это не просто тело. Это ее брат. Ее близнец. Целый гребанный мир. Стив увел ее, хотя она пыталась сопротивляться. В какой-то момент его голос стал сухим и четким. — Это приказ, — сказал он тогда. Но это не значит, что она не залезла к нему в голову. И там она отчетливо увидела то, что осталось от Пьетро. Но если не думать, все выглядит иначе. Ванда упирается носом в колени и закрывает глаза. И пускай защитный костюм, который на нее радушно нацепили тюремщики, не позволяет ей пользоваться магией, это не значит, что магии больше нет. Она все еще здесь. В ее разуме, в ее крови. Она пропитана этой магией насквозь. И если направить ее внутрь… Если направить ее внутрь, то можно смешать реальное и иллюзорное. Настоящее и прошлое. Воспоминания и мечты. Сделать одну большую мешанину из всего этого. Густую массу небытия. Того, что было и не было одновременно. Можно сойти с ума. Это не выход. Далеко не лучший, точно не единственный. Но Ванда ничего не анализирует, она просто погружается в себя. Выравнивает дыхание. Так, что каждый вдох и выдох практически бесшумен. Плавно, не торопясь. Ей больше некуда спешить. Она проведет тут остаток дней. Не потому, что хотела помочь Стиву. Потому, что опасна. Рано или поздно ее бы снова посадили в камеру. Это был лишь вопрос времени. С такой силой, как у нее, разгуливать на свободе опасно. Особенно, если учесть то, что она не может контролировать собственную магию до конца. Вдали, за пределами ее камеры, раздаются какие-то звуки. Наверное, солдаты ГИДРА готовятся к очередной операции. Ведь столько мутантов уже умерло, осталось не так много. Интересно, сколько осталось еще из экспериментов Штрукера? Да неважно. Какая-то потасовка. Возможно, даже драка. Ее это не касается. Она не полезет ни кому в голову, чтобы выяснить, что там происходит. Здесь вечно что-то происходит. Это же военная база. Вот и на этот раз ничего необычного. Тело ломит от усталости, препаратов она не чувствует. Хочется спать, но уснуть почему-то не может. Наверное, остаточное действие какого-то препарата в крови. Настолько неуловимое, что кажется, что никакого препарата и не было. Когда все закончится, она обязательно выспится. Просто проспит часов пятнадцати или даже немного побольше. И тогда не будет никакой усталость, никакого чувства тяжести и всех этих побочных эффектов от всевозможных препаратов, последствий разнообразных экспериментов. Она так давно не видела Пьетро. Наверное, им позволят увидеться. Хорошо бы, чтобы позволили. Хотя бы несколько минут — на большее барон и не согласится. Пускай. Хотя бы так. Это все равно намного лучше, чем совсем ничего. Она хотя бы сможет вдохнуть его запах, прижаться к нему. Ведь так тяжело находиться вдали от своего близнеца. Звуки драки тонут в тишине. Не в полной, просто замолкают. Или это и не драка была. Ей показалось, наверное. Простая вооруженная операция. Или нечто подобное. Не имеет никакого значения. Шаги постепенно начинают приближаться. Скорее всего, идут сюда. Вспомнили о ней. Что ж, вполне предсказуемо. Она же здесь опытный образец. Надолго ее в покое точно не оставят. И что-то внутри так отчаянно надеется, что это ведут ее брата. Им нужно побыть вместе. Они же не могут держать их вечно порознь, правда? Наконец, дверь в камеру кто-то открывает. Она не поднимает голову, лишь кладет ее набок. Так, чтобы видеть происходящее. И смотрит полностью затуманенным взглядом. Ее здесь нет, она далеко. Будто пьяная, только хуже. Кто-то опускается на колени рядом с ней. Глаза закрываются. Ванда все чувствует, все слышит, но открыть глаза не может. Не хочет, хотя и не понимает этого. Ей помогают снять защитный костюм. Без него сразу становится намного легче. Будто отвязывают камень, тянувший ее все это время на дно. Она хотя бы вспоминает, что он на ней был — этот костюм. К своим оковам она привыкла быстрее, чем сама могла подумать. — Ванда, — зовет ее отдаленно знакомый голос. Ее лицо сжимают мужские ладони. Когда она открывает затуманенные глаза снова, то видит перед собой голубые глаза. Голубые глаза и светлые волосы. Ей кажется, что она знает его. Нет, она просто в этом уверена. — Посмотри на меня, — мягко, но отчего-то напряженно. Все же ему позволили прийти. Его привели. Она так по нему скучала. Ванда обвивает руками его за шею, прячет лицо. И вдыхает. Другой запах. Не тот, что она ожидала. Не тот, что надеялась вдохнуть. И глаза голубые, и сильные крепкие руки, и светлые волосы, и надежная мужская грудь. Похоже. Похоже, но не то. — Все нормально, кэп? — вмешивается еще один голос откуда-то издалека. — Помощь точно не нужна? — Будет нормально, — уверенно в пустоту. И снова обращается к ней: — Пойдем домой, Ванда. Она ошиблась. Это не Пьетро. Не ее брат. Ее брат давно мертв. Стив гладит ее по спине и негромко произносит: — Все будет хорошо, Ванда. Больше тебя никогда никто не посадит в клетку. Обещаю.