мыслями

Никогда не знаешь, кто среди тех, кто тебя окружает, может читать мысли. Об этом Донателло кто-то сказал давно. И он склонен был этому верить. --- В первый раз это происходит (хотя Дон уверен, что не в первый, просто этот раз — первый, когда ему намекнули), когда он сидит за столом на кухне. Перед ним бумаги, сложенные в неопределённом порядке с собранными вычислениями в разных областях науки. Карандаш в зубах, второй — в руке, и тонкие длинные пальцы перебирают его. Он полностью погружён в работу и ничего вокруг не замечает. Когда к нему кто-то обращается, ответа от него приходится ждать аж несколько минут, и то после третьего повторения одного и того же вопроса в одной и той же словесной последовательности. И хорошо, если с одной и той же голосовой окраской (Майки всё равно каждый раз задаёт вопросы по-разному). Кажется, к нему обращается Лео. Предлагает поесть вроде, предлагает отвлечься. Донателло на автомате бормочет бесцветное: «Да, да, ещё немного, Лео, не мешай». Лео не мешает, только качает головой в неодобрении, домывает посуду и уходит в зал, чтобы почитать там. Кажется, к нему обращается Майки. Он спрашивает, что бы Дон хотел на обед, на ужин, на завтрашний завтрак, потому что ему нужно знать, что хотят есть те, кто живут с ним, и Донни ограничивается: «Как всегда, Майк. Я не особо голоден». Майки не обижается, только пожимает плечами и зарывается в холодильник, чтобы посмотреть, чего ему стоит докупить к ужину. Кажется, к нему обращается отец. Донни немного склоняет голову набок, вроде прислушиваясь, но не вслушивается и только кивает на автомате на все слова о том, что ему стоит взять паузу, передохнуть, может, потренироваться с Леонардо, поиграть с Микеланджело, побеседовать с Рафаэлем. Мастер Сплинтер вздыхает, осознавая, что сын не здесь сейчас, и уходит к себе, заварив ароматный чай. Донателло погружён в работу и не слышит уже, когда к нему приближаются тяжёлые шаги. А затем его бумажки сгребают в одну кучку и на их месте появляется кружка, заманчиво пахнущая кофе. Донателло в непонятках моргает и поднимает взгляд и видит ухмыляющегося Рафа. Тот сидит напротив него, откинувшийся на спинку стула, сложивший руки на пластроне, немного склонивший голову вперёд и в сторону. Бровная дуга Донателло медленно скользит вверх. — Если ты не остановишься прямо сейчас, — говорит Раф с насмешкой и едва уловимой угрозой, и Дон склонен верить скрытому намёку на скорейшую расправу, — я клянусь, что сойду с ума от всей этой твоей научной чепухи. Так что давай-ка, отложи свой чёртов карандаш и притормози. Что-то во взгляде саеносца прерывает все возможные возражения, готовые сорваться с языка гения, и он обнаруживает в себе голод и усталость в затёкших мышцах плеч и шеи. Сколько он уже сидит тут? — Уже почти вечер, Ди. Ага, стоило ожидать, что его затянет настолько. Рассчитывать силу рывка при раскрытии искусственных крыльев во время полёта с какой-нибудь башни без и с учётом силы ветра в среднем арифметическом отнимают достаточно сил. И это ещё нужно решить, из какого материала делать крылья, чтобы он не был тяжёлым и одновременно с этим – был достаточно надёжным. Много всего. Донателло обхватывает кружку с кофе руками и втягивает запах, почти с благоговением присасываясь к ёмкости с восхитительно пахнущим содержимым. Раф не любит добавлять корицу, но зато он не жалеет для Дона любимый медово-карамельный сироп. Божественно. — Спасибо. Раф смотрит на него с ухмылкой, тепло и с одобрением, а затем поднимается и шагает обратно в додзё, кидая через плечо: — И поесть не забудь. С утра ничего во рту не держал. Донателло слишком занят тем, что копается в холодильнике, чтобы обратить внимание на то, что на завтраке Раф не присутствовал. --- Во второй раз (а может, и не во второй, может, уже в десятый — но второй с тех пор, как Дон начал обдумывать это) это происходит, когда время на часах уже перевалило за четыре утра. Он просидел в лаборатории большую часть суток почти безвылазно и теперь чувствует себя так, как будто из дерева превратился обратно в черепаху. Кости трещат, а мышцы ноют, и он не очень горит желанием разминать их, потому что ненавидит боль, которую испытывает при этом. Быть самым умным в семье иногда очень утомительно. Он думает о том, чтобы сходить на кухню и заварить себе кофе. Не то чтобы он собирался сидеть здесь ещё сегодня, но и отказывать себе в желаемом не собирался. Он поднимается с места, выключает компьютер и пробирается на кухню, где его уже ждут. Рафаэль вручает ему в руки кружку только что сваренного кофе, не такого крепкого, как с утра, но всё такого же восхитительного, и пожимает плечами. — Твоей усталостью фонит, ты знал? — говорит он в ответ на вопросительный взгляд брата. — Только Майки не почувствует. Раф сам — без фиксирующих ремней и повязок, без ремня, за которым он всегда держит свои клинки. На нём только красная маска и море шрамов, в котором можно утонуть, если глазеть слишком долго. Раф прячет один через пластрон, который особо запомнился Дону (потому что он потратил на него несколько месяцев, прежде чем он соизволил зажить, и каждый раз руки гения были испачканы в крови), и выражение на его лице в этот момент несколько отстранённое. Он ведёт Дона в его комнату и ждёт, когда тот уляжется. Как только гений занимает место среди подушек и одеял, мастер сай присаживается на край его кровати и кладёт руку на заднюю сторону его шеи. О боже. Донни глаза закатывает и расплывается по кровати, когда пальцы темперамента начинают разминать его мышцы, буквально вытягивая из них его напряжение и усталость и делая его такой вот бесформенной кучей кайфа и благодарности. Рафаэль молчит, а краем глаза Донни видит его лёгкую улыбку. Ему даже ничего не приходится говорить, никаких там «левее» или «ниже», никаких «о да, вот прямо здесь», никаких «нажми посильнее». Ничего такого. Рафаэль словно сам знает, куда и как сильно нужно надавить, где у Дона ноет больше всего, где ему необходимо избавиться от напряжения. К моменту, когда Раф заканчивает, их местный гений едва-едва держится в сознании. Он едва не урчит от удовольствия и разлившегося по телу усыпляющего тепла, и Раф вдруг легко потирается виском о его плечо, всё так же улыбаясь. — Отдыхай, — говорит он тихо и глубоко и накрывает брата одеялом. Когда Рафаэль прикрывает за собой дверь чужой комнаты, гений уже крепко спит. --- Это уже неизвестно который по счёту раз, но Донни не может найти себе места и его можно понять. Он носится из одного конца зала в другой, теребит в руках карандаши, ручки, бумагу, подушки, рамки с фото, книги, страницы, ткань (откуда он её взял), провода, концы своей маски, край ремня, держащего бо за спиной. Когда у него отбирают всё это, он начинает грызть ногти, пальцы, опять конец маски, губы. Он не может найти себе места. Волнение в груди столь велико, что не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сосредоточиться. Гений пытается решить, каким будет следующий шаг врага — того самого, который похитил их младшего братишку, того самого, который нанёс Лео серьёзную рану, того самого, который лишил отца способности двигать рукой, — но его мозг вместо этого решил, что будет веселее рассчитать все возможные исходы. Донни видит, как Шреддер кромсает Майки на маленькие кусочки, а из кожи нарезает ленточки, которыми потом обвяжет подарочные коробки, в которые сложит получившиеся куски черепашатинки, и раздарит всем черепашьим врагам. Он видит, как Майки пытают, пытаясь выведать у него тайны семьи (Какие, к чёрту, тайны? Все их мотивы на поверхности, открой глаза!), пытаясь выведать слабые места всех, кто живёт под этой крышей. Он видит, как Стоккман гипнотизирует его или вливает в его тело столько сыворотки, стирающей память или делающей податливым ко внушению, что она вполне может заменить кровь, бегущую по его венам. Он слышит крики Майки, слышит его мольбы, слышит звуки, с которыми, возможно, жизнь вытекает из него. Гений не может взять себя в руки. Он знает, что Эйприл и Кейси, сидящие здесь, явно не в восторге от его колыханий туда-сюда, от всего происходящего. Он знает, что Эйприл ищет Майки, сверяется с показателями на мониторах, с картами города и близ лежащих местностей. Он знает, что они делают всё, что в их силах, но не может отделаться от ощущения, что всё без толку. Холодок ужаса пробегается по его позвоночнику и разгоняет колючие мурашки по коже. Он растирает руки, ёжится и кусает губы, тревожно смотрит по углам, будто оттуда вот сейчас Майки возьмёт и чудесным образом явится. Он уже обработал все раны, осмотрел всех с затылка до пят, убедился, что все живы и не особо серьёзно ранены. Но это не успокаивает его. Громкий рык слышится им со стороны и в следующую секунду крепкие руки Рафа стискивают его плечи, а пылающие адским пламенем глаза устремляют яростный взгляд в него. — Донателло, — чеканит он так, как будто забивает гвозди. Каждый слог бьёт по ушам. До-На-Те-Лло. Почти как в той дурацкой песенке, которую он терпеть не может. Раф встряхивает его, скалится прямо в лицо. — Сядь и заткнись, будь другом. — Но, Рафи… — Донни крепко держится за его руки, словно старается не упасть. Он отчего-то не уверен, что сможет устоять на ногах, когда Раф отойдёт. — Что, если… — Заткнись, — рычит бунтарь. Он сужает глаза так, что становится похож на грозного и опасного хищника, только и ждущего момента, чтобы вцепиться в глотку жертвы или врага своей клыкастой смертоносной пастью. — Ты думаешь слишком громко, чёрт тебя дери, Донателло. Просто заткнись и успокойся, пока я не вколол тебе какой-нибудь херни, чтобы тебя вырубило до следующего месяца. Или не треснул по башке. Донателло вдруг против всех законов жанра улыбается и сжимает его руки чуть крепче, смотрит в горящие уверенностью глаза напротив и заряжается ею. Расчёты его мозга, проводимые с особым рвением, летят в урну и сжигаются сразу же, даже пепла не остаётся, а в груди впервые за это время поселяется надежда. — Всё будет хорошо, — говорит он, и Раф в ответ кивает, немного ослабляя хватку. — А я тебе про что. Рафаэль отстраняется и покидает зал, чтобы вернуться к Лео, который, кажется, начал приходить в себя и собрался выступить вместе с остальными на спасательную операцию. Донни вместо этого планирует попросить о помощи Кожеголового, а Лео запереть в лазарете и попросить мастера Сплинтера присмотреть за ним. Именно в этот момент Эйприл со своего места вскрикивает: «Нашла!» — и вот теперь гений команды совершенно точно уверен, что они справятся. Майки осталось потерпеть совсем немного. Совсем скоро он будет дома, целый и невредимый. --- Это было глупо. Так невероятно глупо, что даже слово «глупо» здесь наибольшее преуменьшение. Это было невероятно неописуемо вообразить себе невозможно как по-идиотски тупо блять. И то не то. Совсем не то. Слов нет. Донателло сдаётся и не пытается больше описать то, что произошло, известными ему словами. В мире ещё дофига языков и выражений, которые ему не известны, которые он не успел изучить — и такими темпами вряд ли успеет! — так что, может, где-нибудь среди них есть то самое подходящее под описание происходящей ситуации. Кто знает. ЭТО БЫЛО ПРОСТО НЕВЕРОЯТНО ТУПО, О ГОСПОДИ. Он сжимает виски и давит до звёзд перед глазами, стискивает зубы так, что челюсть сводит, и колотит руками по месту вокруг себя на полу, хорошенько врезаясь в стену затылком от досады. Болван, блять, он такой болван, не описать просто. Он ловит себя на мысли, что это он уже проходил, и начинает по-новой. Видимо, это единственное его развлечение на данный момент, хотя особо развлекаться нет ни времени, ни сил, ни желания. Ситуация действительно отвратная. Гений осторожно высовывается из-за угла и окидывает взглядом местность. Солдаты неизвестной им группировки шастают тут и там, словно ищейки, и вдруг Дон думает о том, что это лишь вопрос времени, когда люди с оружием натравят на поиски мутантов диких голодных собак динго, которые не прочь отведать свежего, сочного мясца. Не лучшая тема для размышлений, когда тебя вот-вот накроет паническая атака, это да. Лео неизвестно где (кажется, Дон видел, как того вырубили и утащили в неизвестном направлении), Майки прячется по ту сторону их внепланового поля боя, и Донни только хочет верить в то, что с младшеньким всё хорошо. Его вполне могло задеть пулей или скрытыми ловушками. Пусть хотя бы будет жив, Донателло готов его на руках носить, лишь бы дышал. Не то чтобы он собирался говорить об этом вслух. Он хочет подняться и покинуть это место, потому что оно ни разу не безопасное, но оно лучшее из того, что Донателло смог найти. Несмотря на открытое небо и отсутствие целых двух стен по обе стороны от него его пока ещё не обнаружил никто. Это ли не везение? Это ли не повод порадоваться? Мать. Их. Всех. Донателло ругается себе под нос одним из тех словечек, какими часто выражается Рафаэль, и с ненавистью смотрит на капкан, схвативший его ногу чуть выше щиколотки и глубоко вонзивший стальные клыки в мышцы. Кто ставит капканы в городе, а?! Кто так вообще делает?! Гений со всей клокочущей в нём злостью вжимает основания ладоней в глазницы и раздражённо трёт глаза, хоть и понимает, жест не поможет ничем. Его оружие валяется где-то… где-то, а сумка довольно далеко от него. Он не может раскрыть капкан собственноручно, потому что а) всё, что может ему помочь, в сумке, б) он не достаточно силён, чтобы справиться с механизмом и в) единственный, кому не нужны какие-либо инструменты, которые в сумке, и кому не сложно использовать силу, сейчас тоже неизвестно где. Сказка. О лучшем и мечтать не приходится. Что, если Рафа тоже поймали? Что, если и Майки поймали? Что, если их троих уже препарируют там без анестезии? Что, если он — единственный, кто остался живым? Пока. Сколько долго он сам проживёт? Сможет ли отец пережить потерю сразу четверых сыновей? О господи, ему надо… он должен… ему нужно… — Дыши давай! — шипит знакомо над ухом, и Донателло цепляется за крепкие руки его брата-сорвиголовы как за что-то единственное способное его отсюда вынести. По сути говоря, оно так и есть. Донателло дышит, хватает воздух ртом, втягивает через рот и сжимает пальцы крепко. Горячая ладонь обнимает его шею и затылок и давит, и вот Дон уже утыкается лбом в подставленное крепкое плечо. — Рафи… — шепчет он, притягивая брата к себе ближе. Раф успокаивающе гладит его по панцирю и — Дон знает — осматривает, насколько хватает света. — Живой, живой, — успокаивающе шепчет Раф и прижимается к его макушке виском, а затем отстраняется, чтобы передвинуться к раненной ноге и взяться руками за челюсти капкана. — Будет больно, но я постараюсь быстрее. Как только почувствуешь, что ногу ничто не держит, вытягивай её, я не смогу полностью его раскрыть. Донателло кивает, ведомый твёрдым уверенным голосом, и Раф начинает давить на захлопнувшиеся на ноге ниндзя челюсти. Дон видит, как напрягаются и бугрятся под тёмно-зелёной, испачканной в грязи и крови кожей мышцы, видит, как напрягаются и пульсируют вены на бицепсах и шее, и втягивает воздух ртом, когда напрягает ногу, чтобы освободить её. Снова захлопнувшийся капкан едва не кусает Рафа за пальцы, но он успевает отстраниться от ловушки; он обматывает ногу Дона одним из своих ремней, чтобы остановить кровотечение и унять боль, и тянет его на себя, даже не спрашивая, может ли тот двигаться сам. Оружие и сумка приятно оттягивают плечо, эта тяжесть привычна, а тепло чужого тела сбоку успокаивает. — Лео живой, но его ещё нужно вытащить. Я нашёл Майки, он ждёт нас у вентиляционной шахты. Я спрячу тебя в безопасном месте, постарайся помочь нам отдалённо, ладно? Сомневаюсь, что ты в состоянии драться сейчас. Раф рассказывает ему план действий так, как будто доверяет ему, и Донателло вжимается в плечо брата лбом. Майки жив, Раф жив, они живы, боже, и даже Лео, которого они не видят сейчас. Рафаэль тихо переговаривается с самым младшим из них, а затем уводит Дона в тень и ведёт его куда-то, явно зная, в каком направлении им двигаться. — Всё хорошо, Донни, — шепчет Раф, чуть крепче прижимая его к себе. На второй руке саеносца и на противоположном Дону боку мастер шеста замечает серьёзные раны. — Всё хорошо. Скоро мы все окажемся дома. И Дон верит. --- Холодно. В этом месте так чертовски холодно, что даже думать ни о чём не получается. А ещё здесь мокро. Сложно найти хоть одно сухое место. И то оно скоро становится не таким сухим — с него течёт, как чёрт его знает с кого, и он ничего с этим поделать не может. Донателло обнимает себя обеими руками и прижимается к стене виском. Ему так холодно, что зубы стучат. Если бы он попытался сейчас что-то сказать, наверное, никто бы не понял, что именно он сказал. Но у него даже возможности такой нет — его горло было вроде того что вспорото, но недостаточно серьёзно, чтобы убить его. Добрые дяди-доктора зашили его и бросили в камеру, в клетку, точнее, и борись, Донателло, со всеми вытекающими сам как-нибудь. В итоге сейчас его мучил жар и ужасная боль во всём теле, и больше всего болела его голова. Заживающие стенки горла не дают ему возможности поспать. Как только он ложится на пол, швы начинает тянуть, а несколько раз они кровоточили даже. Никакой повязки, конечно, не дали — роскошь уже, мечтать вредно. Лучше бы дали истечь кровью. Всяко быстрее, чем сейчас. Гений знает, что думает не верно, но он зол, а злость хоть немного его согревает. Он ощущает жар, поднимающийся от его кожи, и ему кажется, что если он посмотрит на что-нибудь над своим плечом, то увидит, как картинка словно плывёт. Как будто в воду кинули камень и изображение пошло такой осторожной рябью. Как будто смотришь на что-то над огнём. Над любым источником тепла. Он сейчас, наверное, довольно приличный тепловой источник. Даже не смешно ни капли. Он упирается в пол одной рукой и немного перемещается, морщась от боли во всём теле, и теперь сидит вроде удобнее. По крайней мере, шов не натянут, а это пережить можно. Донни касается кончиками пальцев грубых стежков и не чувствует ничего, кроме холода и пощипывания кожей, стянутой нитками. Интересно, они хотя бы попробовали продезинфицировать рану и нитки, прежде чем начать штопать его, как полотно? Если он выберется отсюда, ему придётся несладко. Он слышит, как отворяется и почти тут же закрывается дверь его камеры, и зажимается в угол. Он ведёт себя, как запуганный зверь — собственно, таковым и является. Рафаэль по стеночке шагает к нему и опускается рядом, обхватывает обеими руками осторожно и тянет на себя. На коленях брата мягко и тепло, не так, как на полу, и Донателло цепляется за него, не веря, что ему не снится. Может, это уже предсмертный бред какой-нибудь. Чувствует он себя похоже. — Не думай об этом, Донни, — еле слышно шелестит Раф. Он звучит слабо, но всё ещё живо, и его голос в этом беззвучии кажется Дону песней богов. Он никогда в них не верил, но если бог и есть, то точно в облике Рафаэля. Он кладёт голову на плечо брата и вжимается горячим влажным лбом в грязную шею, прижимается всем телом, подрагивая более крупно от окутывающего холода и облегчения. Хотя бы Раф жив. И как он здесь оказался? Рафаэль прижимается к макушке младшего щекой и обнимает его — бережно, но осторожно, гладит по рукам и панцирю, гладит по ногам, согревая своими прикосновениями, и Дон втягивает его запах сквозь боль везде. — Я узнал, что ты пришёл в себя, и попросил, чтобы меня перевели к тебе, — говорит Раф, мягко потираясь о голову Дона своей. Он сомневается, что всё было так радужно, как тот описал, что всё было так легко и просто, и Раф тихо смеётся, словно читает его мысли. — Как бы там ни было, — да, точно, читает, — я теперь тут. Я защищу тебя, Донни. Постарайся немного поспать. Донателло сжимает пальцами сломанной чуть ниже локтя руки противоположный ему край панциря старшего и льнёт к нему всем телом, буквально сплетается с ним конечностями и делит с ним воздух. Так теплее, не так страшно, и гений вдруг чувствует, как боль отступает, вытесняемая навалившейся усталостью. Спокойствие от того, что Рафаэль здесь, накатывает волнами, даря умиротворение. В этот раз Донателло спит чуть дольше двух часов и даже видит короткий сон. --- То, что они живы до сих пор, настоящее чудо. Об этом Донни думает, стоя перед зеркалом в ванной комнате и смотря на грубый шрам поперёк горла. Он снял швы совсем недавно, у него тогда тряслись не только руки — кажется, вместе с ним тряслось всё пространство. Он был словно огонёк свечи на ветру — такой же не стоящий спокойно. Взгляд тускло-карих глаз скользит дальше и цепляется за другие, более свежие шрамы, уже почти зажившие. Три тонкие полосы на переносице с нижнего лева в верхнее право наискосок, те, что по краям, короче и тоньше средней. Короткие, маской скрыть можно — Дон и скрывает. Шрам на сломанной руке, тоже заживший почти — перелом оказалось не так легко залечить и пришлось делать операцию, чтобы удалить грязь, гной и начавших есть его паразитов. Самое отвратительное чувство, испытываемое им когда-либо, если говорить о физических. Телепортация и то не такой мерзкой была. Теперь он знает. Шрам-клеймо на плече. Он не забудет ощущения, с которым плавилась его кожа, когда к ней прижали прут с раскалённой эмблемой какого-то рабовладельческого общества, не забудет запаха, преследующего его до сих пор. Рафу хватило безумия просто изуродовать там кожу до неузнаваемости. Дону же — только расцарапать, сделать картинку не такой чёткой. Донателло пробегается по своему телу взглядом ещё раз, насколько хватает зеркала, и надевает маску, пряча тройку шрамов под фиолетовой тканью. Следом за тряпкой на переносицу ложатся очки — попавший в раны яд немного ухудшил его зрение, расслабил мышцы глаз. Оно перестало падать примерно недели две назад, но с тех пор он видит не дальше четырёх метров без очков. Совсем не круто. Он снова смотрит на шрам, пересекающий его горло. Как бы сильно изменилась жизнь его семьи, если бы в тот раз он умер? Наверное, ощутимо, но они смогли бы оправиться. Донни, опять же, знает, что не нужно так думать. Но каждый раз возвращается на этот круг и сойти с него не в состоянии. За спиной открывается дверь и в отражении гений видит всполох красного. Он почти уверен, что Рафаэль стоит, прижавшись к стене панцирем, скрестив ноги и сложив руки на груди, а на лице у него ухмылка. — Красиво смотрится, — говорит он, и Донателло закрывает глаза. Действительно, ухмылка. Кто бы мог подумать. — Мне не нравится, — отвечает гений всё ещё хриплым голосом и тянется за бандажом для плечевого сустава. На самом деле он не нуждается в дополнительной фиксации, но это почти единственный способ прикрыть столь ненавистный штамп принадлежности кому-то, каким-то больным ублюдкам, которые собирались продать их в рабство и, кажется, уже сделали это. Дона натурально тошнит от мысли о том, что он чей-то раб. Особенно человеческий. — Давай помогу. — Рафаэль касается его плеча чуть выше шрама, там, где крепится край ключицы, и Донателло просовывает руку в рукав, терпеливо ожидая, когда Раф закрепит его ремнями с другой стороны пластрона. Он благодарен Рафу за то, что тот не дал ему сойти с ума и/или умереть в той клетке, за то, что не дал раскиснуть и постоянно повышал силу духа, заставил думать и помог выбраться. Дон благодарен до самой глубины души, до новых чёрных дыр своих новых Вселенных, что есть внутри. Он никогда не сможет сказать это самое «спасибо», каждый раз застревающее в глотке, как только Донни открывает рот. Семь букв, семь кругов ада. Семь месяцев кошмара за спиной, поселившихся под пластроном непроглядной тьмой. Он бы ненавидел цифру семь, но. Р А Ф А Э Л Ь. Семь букв. Он не может. Как не может и смотреть в глаза тому, чью руку не отпустит никогда. Рафаэль отдал чудовищам с человеческими мордами слишком многое, чтобы спасти его. Его, который едва дышал к моменту возвращения домой. Его, который не мог сам стоять на ногах от бесконечной слабости. Его, который не достоин. Рафаэль обвивает его плечи обеими руками и прижимает к себе. Размеренное дыхание касается виска и края щеки гения, в то время как его руки поднимаются, чтобы обнять Рафа в ответ. Он чувствует себя таким виноватым перед ним, таким невероятно должным ему, таким унизительно недостойным. Жить, быть здесь. Его. Даже в глаза не может ему смотреть. — Ты не виноват ни в чём, Донни, — тихо говорит Раф, опять, как тогда, потираясь о его голову своей, и этот жест, он такой… неописуемый, значащий для Дона слишком многое, что не найти сил в себе, не сдержаться. Он вжимается в плечо саеносца лицом и роняет горячие слёзы, до крови кусая губы, чтобы не вслух. Мне так жаль, хочется сказать ему. Мне так жаль, что я не смог помочь тебе, Рафи. Мне так жаль, что ты заплатил такую цену. Мне так чертовски жаль, что я не тот, кто может быть с тобой. — Но это же из-за меня… — выдавливает гений, а Раф только шикает на него, прерывая без особых усилий его аргументы. — Я делал это всё осознано, а не потому, что ты меня вынуждал, — говорит он ровно и уверенно, так, что нет смысла возражать. Для себя он решил всё давно. — Но все эти жертвы, Донни, чтобы ты был жив. Посмотри. Мы все дома, мы все живы. К тебе вернулся голос и ты не остался там, мёртвый или подчинённый. Ты выбрался со мной, ты помог выбраться всем. Ты спас сотни жизней, Донни. Ты спас меня. Донателло хочет возразить, что это именно из-за него Раф лишился глаза, что это именно из-за него его глаз вырезали без анестезии по кусочкам — специально, чтобы продлить его страдания. Что это именно из-за него он сейчас учится видеть мир по-другому. Что это из-за него у него на руках вырезаны имена, что это он виноват в шрамах, появившихся на его теле. Добавившиеся капли в его море. Тонуть, тонуть, без права вдохнуть… Но Рафаэль вдруг мягко обнимает его лицо ладонями, широкими, тёплыми и надёжными, и целует его. Целует так, как самое ценное в жизни, как самое необходимое, как что-то, без чего бы он не выжил. А потом, глядя в его глаза, широко раскрытые в неверии и впервые за семь месяцев живые, мягко поглаживая его щёки и ласково улыбаясь, он говорит: — Я не жалею ни о чём, Донателло. Всё, что я отдал, стоило того, чтобы я смог получить тебя. И очередной поток мыслей из головы Дона вылетел с новым кружащим голову и вытягивающим дыхание поцелуем. --- Донателло замечает это только сейчас. Он сидел перед стенкой из телевизоров и смотрел какой-то фильм, уже не особо вникая в происходящее на экране, когда внезапно осознал, словно стабилизатор где-то рядом щёлкнул, что замёрз. На полу перед диваном было холодно. По полу тянуло, а ему, мёрзнувшему слишком часто дома, мёрзнувшему слишком долго в той камере, становилось жутко от этого. Он перебрался на диван и обвил колени руками, обложился подушками по обе стороны от себя. Но облегчение было временным, и очень скоро он снова начал замерзать. Холод пробирался тонкими паучьими лапками под кожу и паразитировал в мышцы, окутывал замершее в ужасе сердце. А потом оно зашлось бешеным ходом, билось в ушах, будто сумасшедшим набатом, и на секунду он ощутил запах крови, сырости и плесени. На его плечи опустилось одеяло, в которое он оказался завёрнут. Донателло запрокинул голову, не совсем ещё веря, что это было лишь видение, и Раф в перевёрнутой вариации картинки вселенной улыбнулся ему узнаваемо. Он обошёл диван и сел сбоку от Донателло, пихнув подушку под панцирь, чтобы было удобнее, и прижал брата к себе панцирем. Тёплые сильные руки обвились вокруг хрупких, в сравнении с Рафовыми, плеч гения и голова того склонилась вбок. — Как ты узнал, что я здесь? — спросил Дон, не отрывая взгляда от происходящего на экране. Раф только улыбнулся где-то над ним. — Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что ты решишь посмотреть «Люси» вместо того, чтобы поспать. — В голосе саеносца звучала безобидная насмешка, делающая воздух легче. — И не нужно читать мысли, чтобы заметить, что ты замёрз. Донателло зацепился за его слова и подумал о том, что это похоже на правду. При всей той чепухе, что происходит у них в мире вообще, вполне не удивительно было бы, если бы Раф умел читать мысли. Сейчас вдруг Дону начало казаться, что Раф действительно умеет. Как иначе он угадывал, что и когда ему было нужно все те разы? Даже Лео не может так. Когда лоб Дона прижался к шее Рафа, мастер сай склонил голову и прижался к его макушке щекой. Они так и сидели, греясь и грея друг друга, пока Раф не произнёс: — Ты снова был там, да? — Ему даже не нужно было уточнять, где именно — там. — Я тоже часто вижу это место. Такое же тёмное, такое же мокрое. Такое же пропахшее кровью и с таким же забившимся в угол тобой, когда я впервые увидел тебя после того, как решил, что ты умер. Они сказали, что вскрыли тебе глотку, и кинули твою маску в клетку Лео. Она была вся красная, темнее, чем моя, только концы фиолетовые. Грязные, потрёпанные. На твоём посохе тоже была кровь. Они сказали, что убили тебя, просто вогнали клинок тебе в горло и всё. А потом один урод сказал, что ты выжил, мол, так и так, смог выкарабкаться, но пока без сознания. Мы там не могли следить за часами, нам казалось, что прошло несколько недель, а потом нам сказали, что ты пришёл в себя, и оказалось, что к тому моменту прошло уже что-то около четырёх дней. Лео тут же начал просить, чтобы его пустили к тебе, Майки тоже, но им не дали. Дали только мне. Да, думает Дон, ты сказал, что хочешь быть со мной, и они предложили тебе пожертвовать своим глазом. И ты согласился. — Да, — согласно бормочет Раф, будто слыша его мысли, и гладит по плечу подушечками пальцев, — увидеть в обмен на глаз. Я даже думать не стал. Они отвели меня к тебе, — в воздухе виснет не высказанное сразу после того, как забрали его, — а потом не стали уводить. В мою клетку посадили каких-то ещё людей, Лео и Майки посадили в одну клетку. Нам так было спокойнее. Всегда легче оставаться в себе, когда рядом кто-то, за кого переживаешь. Донателло согласен с ним, конечно же. Со всеми его словами. Донателло вдруг поворачивает голову и встречается со взглядом Рафа. Со взглядом единственного глаза. Вторая глазница прикрыта чёрной повязкой, из-за чего Раф немного похож на пирата. Стоит признать, он выглядит… невероятно с этим чёрным пятном там, где должен быть его глаз, но без безумной зелени его радужки совсем не так. Донни проводит подушечкой большого пальца по части шрама, видной из-под края красной повязки, и касается белёсого следа губами. Рафаэль тепло улыбается и прижимает его к себе. — Мы выжили, Донни, — шепчет он, и Донателло обнимает его: крепко, сильно, безумно. Раф нужен ему, как ничто больше. — Мы живы. Донателло проваливается в сон спустя ещё несколько минут, убаюканный равномерным и сильным биением чужого сердца у себя под ухом и мягкими поглаживаниями по панцирю и шее. И этой ночью не видит ничего из того, что случилось с ними за последние семь месяцев. --- Он сжимает в руках кружку с горячим шоколадом, которую ему принёс Раф почти сразу же, как только Дон об этом подумал. Каждый раз, когда ему было плохо в камере, Раф оказывался рядом, сжимал его руку и гладил по панцирю, разговаривал с ним. Потом, когда он не мог говорить уже по другой причине, Рафаэль всё равно знал, что ему нужно. Он почти каждый раз приходил к Дону, когда тому снились кошмары, а в обычные ночи не появлялся. Дон не знает, как это получилось так, но именно сейчас окончательно убеждается в том, что Раф умеет. Читать. Мысли. Ух ты. Он смотрит за тем, как Лео переносит еду и напитки с кухни, а Майки ищет на ноутбуке, изображение с которого транслируется на мониторы телевизоров, фильм, который они собирались все вместе посмотреть сегодня. Рафаэль возвращается с кухни с миской, до самого верха наполненной чипсами, и садится в кресло рядом с диваном, на котором Донателло уже занял место, уютно на нём устроившись с пледом, в который были укутаны его ноги. — Ну, что, все готовы? — Майки азартно сверкает глазами и играет бровными дугами, заставляя умника слегка улыбнуться. Он давно не улыбался, какой-то намёк на эмоцию появился не так давно. Но он был рад тому, что остальные его братья, особенно Микеланджело, сохранили в себе способность к улыбке. Леонардо занимает место по другую сторону от Дона и вооружается баночкой с газировкой, а потом Майки нажимает на пробел и брякается между ними двумя, и они все устремляют свой взгляд на стену мониторов. Они смотрят «Падение Лондона» с Джерардом Батлером в главной роли и находятся примерно на моменте с падением вертолёта, в котором перевозили президента США, когда Дон вдруг решает проверить и убедиться в том, что Раф действительно обладает или не обладает способностью к чтению мыслей. Он подпирает голову рукой, закинутой на спинку дивана, и смотрит на саеносца. Он мысленно произносит «Раф» и видит, как мастер сай слегка поворачивает к нему голову, будто прислушиваясь, но не отрывает взгляда от происходящего на экранах. Ему даже не нужно особо стараться, его мозг сам подкидывает всякие провокационные картинки того, чем бы они могли сейчас позаниматься за закрытыми дверями какой-либо из комнат. Рафаэль предсказуемо едва не давится газировкой и сжимает баночку в руке, в то время как взгляд единственного глаза устремляется на гения. Раф выглядит ошарашено, а что более важно, Донателло был прав. Гений видит, как бунтарь одними губами и будто бы угрожающе произносит его имя, немного нахмурив бровные дуги. Дон слегка улыбается ему и обводит кончиком языка свои губы, облизывая их, а взгляд при этом сохраняет такой, будто спрашивает: «А чего такого?». Стоит ли говорить, что ему не страшно? Рафаэль поднимается с места и подхватывает гения на руки, бурча что-то о том, что кое-кто засыпает уже на диване, и уносит его в комнату. Последнее, что видит Донни, положив голову на плечо сорвиголовы, это заметно помятая банка из-под газировки, которую мастер сай оставил на краю стола. --- Жарко. Это единственное слово, которое приходит на ум Дону, когда он пытается описать происходящее с точки зрения чувств и ощущений. Ему жарко, когда Раф целует его, целует его шею, когда проводит руками по бокам, очерчивая расширяющиеся на дрожащих вдохах рёбра сквозь тонкую чувствительную кожу. Ему жарко, когда дыхание ниндзя скользит по его коже, согревая шею и плечо, когда язык темперамента очерчивает его ключицу и бьющуюся в бешеном темпе жилку, когда касается губами шрама на горле, но не даёт отстраниться, держит крепко и запрокидывает голову Дона, оттянув её за узел повязки. Ему жарко и нечем дышать, но он не собирается прекращать это. — Прекрасен, — шепчет Раф, и его руки скользят по его рукам, снимают бандаж с плеча, снимают бинты с рук, снимают пояс с талии, потому что это всё не нужно им сейчас, потому что это не нужно им за дверями Рафовой комнаты. Мастер сай сводит гения с ума, лишает рассудка прикосновениями рук и губ, прикосновениями всего его тела. Кожа умника, кажется, горит, а пластрон плавится, но ему нужно это. Он снимает с Рафа его повязки, оголяет его торс, целует сам, обводя языком губы по контуру и игриво борясь с ним в пространстве их ртов неизвестно за что. А затем Рафаэль разворачивает его и заставляет опуститься коленями на край кровати, чтобы занять место между его ногами и обхватить губами гибкий широкий хвост. У Дона в паху искры проносятся, когда язык саеносца скользит по внутренней стороне его хвоста, лаская чувствительную кожицу там, и стонет восхитительно-сладко и смущённо, с надрывом, надсадно, когда губы ниндзя перемещаются ниже, накрывая раскрывшееся от возбуждения отверстие. Раф водит вокруг прохода кончиком языка, широко лижет вдоль, посасывает мягко, но ощутимо, удерживая Дона за бедро, в то время как второй рукой он ласкает его член, истекающий смазкой прямо на постельное бельё. Мастер сай собирает предэякулят пальцами и играется с головкой, с уздечкой, ласкает края щели, под которыми член был спрятан, и заставляет гения трястись от перевозбуждения и порочного удовольствия, перекрывающего первое смущение. Язык Рафа скользит внутрь, обводит стенки прохода, смазывает их слюной и ласкает, делает мягкими и податливыми, делает их скользкими, дразнит и заставляет раскрыться навстречу, чтобы он смог проникнуть глубже, чтобы смог доставить удовольствие, больше, больше. Он хочет больше. Донни в его руках тоже, он даёт это знать просьбами, слетающими с его губ, лихорадочным шёпотом и тихими всхлипами. И Раф заменяет язык пальцами: сначала одним, потом, смазав чуть лучше, подождав, пока Дон привыкнет, вторым. Он водит пальцами не спеша, осторожно и мягко, насколько может, с учётом того, что его руки дрожат от нетерпения, а зубы оставляют заметные следы, которые скоро нальются синим и красным, на его плечах и шее. Рафаэлю нравится, в какие петли превращаются всегда такие прямые и чёткие мысли гения. Ему нравится, как он путается в желаниях, но чутко прислушивается к каждому из них, прислушивается к проскальзывающим «глубже» и «больше». Ему нравится это самое «больше», потому что они оба этого хотят. Это важно. Он цепляется за мысли Дона, как будто поддевает нитки на крючок, и точно знает, когда тот готов, потому что в какой-то момент вместе с мыслями гения на него сваливаются и его чувства. Это что-то совсем странное, отстранённо, отдалённо похожее на то, что было в клетках, но намного более отчётливое, намного более интенсивное, и его захватывает с головой. Он трётся о местечко между ягодицами Дона своим членом, дразнит его и доводит до той точки кипения, когда гений начинает издавать протяжные звуки, не в состоянии произнести что-то разборчивое вслух. Окончательно запутавшись в мыслях умника, мастер сай наконец входит в него и стонет вместе с ним, потому что внутри Дона тепло, внутри Дона горячо, внутри Дона обжигающе, потому что это всё настолько кружит голову, что нить собственных мыслей Раф теряет тоже. Сейчас есть только Дон и он и они вдвоём друг с другом, друг у друга, наконец-то достаточно созревшие, чтобы признаться в этом открыто. Раф делает первый толчок, и в этот момент Донателло выкрикивает его имя, окончательно теряясь. Они двигаются в одном темпе, абсолютно не сговариваясь, но, кажется, чётко друг друга чувствуя. Чувствуя друг друга так, словно всю жизнь учились, словно всю жизнь держались за руки, словно всю жизнь читали друг друга вот так, по словам и жестам, изучали по губам и мыслям. Рафаэль сжимает бёдра гения, нанизывая его на свой член, смотря за тем, как проход умника расширяется, принимая его длину в себя, как подрагивает напряжённый хвост; слушая, как сбивается дыхание, как срывается голос их шестоносца, его мутанта. Донателло раскачивается ему навстречу, шире разведя ноги для большей устойчивости, и его голос в этот момент, его тело, его лицо, его невероятные глаза, весь он буквально пропитывает всего Рафаэля восторгом и безграничной любовью, вполне обосновано и серьёзно граничащей с обожанием или фанатизмом даже. Рафаэль, кажется, болен им насквозь. Первые признаки приближающегося оргазма Раф ловит пальцами, когда Донателло вдруг сбивается с темпа, когда начинает дышать глубже, будто помогая себе прочувствовать, когда начинает стонать ниже и откровеннее, когда начинает произносить «Рррааааф» протяжно и нуждаясь, предлагая себя столь откровенно. У Рафа звёзды перед глазами вспыхивают, гаснут, падают, взрываются. Звёзды по цвету с глазами Дона, такие же яркие и невероятные, слов не подобрать. Дон щедро делится ощущениями, обрушивает на Рафа лавину своих чувств, выкручивает ему позвоночник своей невероятностью и неповторимостью, и кончает, стоит Рафу лишь прикоснуться к нему. Он ловит его крик губами, глубоко поцеловав опухшие губы, и добивает себя резкими толчками вглубь, пока не заполняет всего гения собой, до самых краёв, так, что семя стекает по бёдрам умника на постель. Они ложатся на кровать пластрон к пластрону и тяжело дышат, глядя друг на друга, а потом Донателло снова тянется к нему, чтобы поцеловать его. Раф слышит, как медленно и лениво текут мысли в его голове, ловит языком урчание шестоносца и вторит ему. Они не говорят друг другу ничего абсолютно. Даже тогда, когда Рафаэль опускает руку и начинает гладить Дона между ногами снова, чтобы заставить его задыхаться и умолять опять. Чтобы заставить его потерять голову, как в первый раз, а может, и больше. И Донателло делает всё, что так нужно Рафу, будто сам слышит его мысли. --- — И как давно? — спрашивает Дон, кутаясь в плед. Они оба на кухне, время перевалило за три часа ночи, Лео и Майки и мастер Сплинтер спят, поэтому они говорят тихо. На самом деле, Раф знает, в голове у Дона мыслей больше, чем он озвучивает. Так всегда было. — Как давно что? — уточняет он на всякий случай, пока намазывает тост плавленым сыром. Он знает, что Дону сейчас хочется этого. Он и сам не против поесть чего-нибудь. Плевать на время. — Как давно ты читаешь мысли? Это у тебя всегда было или в каком-то конкретном возрасте появилось? — Донателло немного склоняет голову, будто заглядывает в лицо саеносца снизу, и Раф улыбается ему лёгкой улыбкой, затаившейся в уголках его губ. Опухших. Донни собой гордится. — Потому что я раньше не замечал за тобой этого. Строго говоря, он не так давно и начал. — Это появилось давно, не вспомню уже. — Раф пожимает плечом. Он складывает хлебцы на тарелку и ставит её на стол, садится рядом с Доном и кладёт руку на его колено. — Может, и с самого начала. Не помню, честно. Но особо сильно не так давно. Просто в один день я начал слышать чуть больше, а потом освоился постепенно. И вот. — Не очень полезное умение, не так ли? — говорит Дон, легко пихая брата в колено своим, и Раф смеётся, поглаживая его бедро большим пальцем. — Это точно. — Раф согласно кивает и целует гения в плечо — то самое, которое хранило на себе следы не только штампа, но и его зубов — Донни принадлежит ему, а не кому бы то ни было ещё, и об этом знают теперь все. — Но оно того стоит. — Ты всегда-всегда можешь слышать мысли? — Дон смотрит в прорезь в маске саеносца, ту самую, что прикрыта чёрным изнутри. Он всё ещё… — Нет. — Раф слегка качает головой и тянется за хлебцем. — Только тогда, когда хочу. Я легко могу перестать слушать, но дело в том, что не хочу. Мне нравится знать, когда со мной честны. Дон кивает. Это можно понять. Хотя он бы, наверное, не смог так. С ума сойти можно, без шуток. В голове у него вдруг щёлкает и он улыбается так, что Раф точно знает, что гений что-то задумал. Донни видит, как лицо сорвиголовы немного хмурится, и мысленно повторяет одно и то же столько раз, что это звучит, как одно. Рафаэль вскидывает бровные дуги, моргает и начинает смеяться. А потом сгребает гения в объятия, усаживая его на свои колени, и целует его так, будто вытягивает душу. Даже если он этого не делает, Дон уверен, что не пожалел бы её. Рафаэль счастливо щурится и утыкается в плечо умника лбом, бережно поглаживает его по рукам и панцирю, сжимает бедро и улыбается так широко, что щёки сводит. — Я тебя тоже.