Та, которая в мешке

      Две недели спустя после пиздеца со Стеллой, Ленни и чертовыми русскими они, как обычно, заваливаются в «Шпилер». Фред раздает карты.       — Эй, Красавчик, — говорит Мямля. — Я слыхал, ты больше не встречаешься со своим альфонсом.       Боб развратно ухмыляется и поднимает руку.       — Думаю, это мне полагалось быть его альфонсом, Мямля. — Он пожимает плечами. — Он оказал нам добрую услугу, поэтому я выпил с ним, как и обещал. Но он не в моем вкусе.       И разговор, как это обычно и бывает, сворачивает на другие темы, но Раз-Два их не слышит. Этим вечером он много проиграл и столь же много выпил.       Когда в конце концов наступает время идти домой, в машине снова остаются только он и Боб — Мямля встречается с цыпочкой, а у Печенюшки какие-то планы, связанные с его «скромным бизнесом».       — Итак, значит, у тебя ничего не было. С Берти, — внезапно спрашивает Раз-Два, когда до его хаты остается несколько кварталов.       — Не было чего?       — Боб, не заставляй меня говорить это вслух.       — Почему нет? Хочешь, чтобы я это сказал, да? — Боб усмехается, словно это шутка, как он теперь всегда делает — зная, что Раз-Два это смущает.       — Хватит и простого «да» или «нет», — подчеркивает Раз-Два. Это ведь довольно простой вопрос, верно?       — Если не скажешь, в чем заключается вопрос, я не смогу ответить, — говорит Боб. — Знаешь, есть полно вещей, которые я мог бы сделать с Берти. Наверное, названия некоторых из них ты даже знаешь.       — Господи, Боб, я не хочу знать!       — Тогда зачем продолжаешь спрашивать, Раз-Два? Это же ты все время поднимаешь эту тему.       Они доезжают до квартиры Раз-Два, и Боб глушит мотор. Он подвигается на сидении, так что они оказываются лицом к лицу; ремень безопасности натягивается у него на животе.       — Ну же, спроси меня. Блядь, спроси меня о чем угодно, что хочешь знать. Если это тебя успокоит, спроси меня, и тогда, возможно — только возможно, — ты уже наконец перестанешь загоняться по поводу всего этого дерьма, лады?       Раз-Два ощущает, как к щекам приливает кровь, и нащупывает ручку дверцы.       — Я передумал, — говорит он. — Я не хочу…       — Ты ведь имел в виду еблю, — говорит Боб, и его лицо чуть смягчается. — Ты хочешь знать, что я не делал этого с ним — хочешь знать, что я не позволил ему поиметь меня.       — Боб… — голос у Раз-Два хриплый, он слышит это и мысленно дает себе пинка, потому что последнее, чего он хочет, — это чтобы казалось, будто он… эмоционально вовлечен во все это, или типа того. Ему плевать. Плевать. Что Красавчик Боб делает со своими чертовыми «особыми дружками» — личное дело Красавчика Боба, и никого другого.       — Он меня не поимел, — говорит Боб, обрывая Раз-Два. — Окей, он не сделал этого, потому что любит совсем не это — ему нравится немного грубости, да, немного опасности. Раз-Два, он не хотел поиметь меня — он хотел, чтобы я его поимел. Теперь врубаешься? — Он вздыхает. — Стало чуть получше, раз это не я подставлял задницу?       — Господи, — глухо бормочет Раз-Два. — Но… тем вечером ты сказал мне…       Взгляд Боба становится пристальным — все это время он избегал смотреть на Раз-Два, но сейчас он поднимает взгляд и смотрит ему прямо в глаза. Он облизывает губы.       — Потому что я не думал, что ты жаждешь услышать другую сторону этого, приятель, и это правда. — Он даже смеется — отчасти напряженно, отчасти печально. — И, в любом случае, я бы сделал все, что ты захочешь. Просто — что угодно, если бы это означало, что я заполучу тебя. Но нет. Обычно я не принимающая сторона. Может, я и гей, Раз-Два, но не гребаный педик.       — Знаю, что нет, — это все, что приходит Раз-Два на ум. Он знает это, он знает. Он не думает, что Боб девка или что-то в этом роде. Дабы пресечь любую дальнейшую тупую болтовню, Раз-Два отстегивает свой ремень. — Спасибо, что подбросил, — говорит он и выметается из машины. — Увидимся завтра вечером? — спрашивает он, упорно добиваясь нормальности.       — На том же месте, в тот же час, на том же гребаном канале, — весело отзывается Боб, салютуя ему. — Сладких снов, Раз-Два, — добавляет он и укатывает.       Раз-Два валится в кровать, нагруженный словами Боба: все они — с той ночи, когда тот должен был отправиться в тюрягу, и до сегодняшнего вечера — крутятся у него в башке. И, возможно, он бухой, ладно, да, он явно бухой, но когда Раз-Два решает, что надо бы подрочить, и не может сделать этого, не думая о голосе Боба, тихом и торопливом, и не может кончить, не может, не сам, — он хватается за телефон.       — Ммм? Раз-Два, приятель, это ты? — голос у Боба сонный, и это нихрена не помогает, это заставляет Раз-Два думать о Бобе в кровати.       — Боб?       — Да?       — Боб, мне нужно, чтобы ты… — Раз-Два осекается, не уверенный, как попросить.       — Раз-Два, в чем дело? С тобой все в порядке? Нужно, чтобы я приехал? — спрашивает Боб, теперь звуча куда более бодро — и встревоженно. — Я постараюсь как можно быстрее…       — Нет! Нет, нет, со мной все хорошо, хорошо, я просто…       Вздох облегчения.       — Ты просто наклюкался, — говорит Боб с легкой нежностью. — Чувак, ты мне позвонил ради пустого трепа или вроде того? На тебя не похоже. Иди спать.       Раз-Два едва не воет от раздражения.       — Нет, я просто… Боб, мне нужно, чтобы ты, чтобы ты поговорил со мной, пожалуйста, Боб. — Он обхватывает рукой член, даже не зная, как двигаться, поскольку в состоянии думать только об одном: как бы Боб меня трогал?       Должно быть, Боб слышит это в его голосе, потому что повисает пауза, и в отдалении раздается его покашливание, прежде чем он спрашивает:       — О чем ты хочешь, чтобы я поговорил?       — Расскажи мне, чего ты по-настоящему жаждешь, — наконец просит Раз-Два, наконец-наконец-наконец, с плещущимся в желудке пивом, штанами, болтающимися на гребаных лодыжках, и рукой, вяло обхватывающей член, — в ожидании инструкции.       В телефоне раздается громкий выдох Боба.       — Твою мать, Раз-Два, — говорит он надтреснуто.       — Я должен знать, — настойчиво требует Раз-Два. — Бля, я должен знать, ладно, Боб? Я не могу перестать думать об этом, а я должен, так что я должен знать. Ты должен рассказать мне.       — Лады, приятель, лады. Я расскажу тебе.       — Расскажи мне все.       — Все, клянусь. Господи, Раз-Два, просто, ебаный… нахуй. Лады. — Снова пауза, долгая, и Раз-Два начинает сомневаться, когда вновь слышит голос Боба. — Я хочу поиметь тебя, Раз-Два. На случай, если ты не знал. Я хочу нагнуть тебя на этом дурацком матрасе, который ты зовешь кроватью, и хочу, чтобы ты сходил с ума от этого, сходил с ума по мне, я хочу слышать, как ты материшь меня. Я хочу взять в руку твой ебаный хуй и… — Раз-Два начинает двигать рукой, вверх-вниз, наконец-то получая хоть какое-то облегчение от того, что Боб говорит с ним.       Боб останавливается, сглатывает с таким трудом, что это слышно через трубку, и продолжает:       — Боже, но сперва я хочу целоваться с тобой, потому что ты знаешь толк в поцелуях, это единственное, про что я знаю точно, и я знаю, что ты не гей, и ты не хочешь, чтобы я хотел тебя, но я хочу, Раз-Два, и я хочу, чтобы ты тоже меня хотел, поэтому я начну с поцелуев, пока ты не почувствуешь это, а потом буду тебя ласкать, везде, куда дотянусь, везде, где ты мне позволишь, пока не найду места, где тебе нравится больше всего, и когда ты начнешь задыхаться, я тебе отсосу. Раньше я имел в виду именно это.       Рука Раз-Два теперь влажная, тесная, он старательно трахает свой кулак. Голос Боба слабеет, в нем слышится нотка отчаяния.       — Я хочу делать все, что ты пожелаешь, — говорит Боб, словно полон решимости донести свою точку зрения полностью. — Я хочу тебя во мне, и имею в виду именно это — я хочу ощутить это, но знаешь что, что еще я… и я хочу… боже. Я хочу отсасывать тебе, пока ты не начнешь стонать, и потом хочу перевернуть тебя и прикоснуться там, где никто тебя раньше не касался, облизать пальцы и растянуть тебя; ты понятия не имеешь, на что это похоже, но я обещаю тебе, я обещаю тебе, это потрясающее ощущение, я сделаю тебе так хорошо, Раз-Два, может, ты даже не захочешь возвращаться.       Сейчас в голосе Боба слышится нечто темное и развратное, и Раз-Два подозревает, что его рука превратилась в размытый силуэт — так сильно и быстро он себе дрочит, — но он по-прежнему не может найти это, по-прежнему не может кончить.       — Ты что, трогаешь себя? — спрашивает Боб. — Стопудов трогаешь, я тебя слышу, — и он со свистом втягивает воздух. — Попробуй другой рукой, приятель…       — Боб… — умоляет Раз-Два, не зная, к чему это ведет, хорошая это идея или нет.       — Ты мне доверяешь? — спрашивает Боб. — Ты меня слышал, Раз-Два, ну же. Ты знаешь, я бы плохого не посоветовал. Просто. Просто смени руку, лады? Доверься мне. Смени руку и заведи влажную, ту, которая вся в твоей смазке, заведи ее назад… — Теперь его голос нежен, он слегка скрипучий и глотающий окончания слов из-за тяжелого дыхания, но нежный и твердый. — Как раз там я бы трогал тебя, поработал бы в тебе пальцами, и, спорю, ты мне не веришь, но я бы заставил тебя умолять засадить тебе до самого конца.       Теперь влажная и скользкая рука Раз-Два между его ягодиц. Странное ощущение, не хорошее и не плохое, просто странное, какое-то щекочущее и дразнящее, как будто там что-то есть, но он еще не открыл коробку, чтобы посмотреть, что внутри.       — Ты хочешь, чтобы я пропихнул… — спрашивает он, и в телефоне раздается тихий стон.       — Н-нет, просто… твою мать, Раз-Два, ты уже близко, чувак? Ты уже почти там? Я хочу довести тебя до…       — Я близко, — хрипит Раз-Два, осознавая, что это правда — судя по тому, как дергается в руке его член. — Боб, я, я охуеть как близко, старик, я…       — Хотел бы я быть там, — выдыхает Боб. — Я бы вытащил из тебя пальцы и вставил обратно, и ты бы почувствовал себя восхитительно, хотя я еще даже не начал — это лучше, чем с телками, Раз-Два, господи, ты, блядь, и понятия не имеешь, это лучше всего на свете, так охуенно тесно, так охуенно горячо, я хочу этого, я хочу тебя — я хочу, чтобы ты это ощутил, я хочу показать тебе, как ты можешь сделать это и со мной тоже, я…       И то, как он это говорит, задыхаясь, с надеждой, и так отчаянно возбужденно, именно это толкает Раз-Два к оргазму — стонущего, словно он умирает, с одной рукой, засунутой между ягодиц, а другой — вокруг члена, с прижатым к мобильнику лицом, дышащего так, будто пробежал Лондонский марафон.       Голос Боба ломается, и он спрашивает:       — Раз-Два, ты… ты уже, господи…       И:       — Да, Боб, да, я… — и тоненький звук, почти вздох, на том конце.       Видимо, после этого Раз-Два засыпает, потому что утром он просыпается с разряженным телефоном под щекой. Когда он ставит телефон на зарядку, на экране высвечивается пропущенный звонок от Боба.       Он не перезванивает.