Эхо

В Башне пусто. Так же пусто, как и в голове Тони, которая даже сейчас всё ещё кружится и гудит пчелиным роем. Впрочем, неудивительно. Попробуйте надеть на голову кастрюлю и что есть силы ударить по ней чем-нибудь тяжелым. Шлем Железного Человека - вдребезги, и Тони почему-то хочется, чтобы на месте развороченного металла оказалась его черепушка. Он ставит пустой гранёный стакан на мрамор стола, неприятный стук стекла о камень наполняет помещение. Тони кажется, будто он в склепе, запертый или запершийся - не так уж и важно. Сейчас он готов закрыть изнутри крышку гроба, похоронить себя самого заживо. Впрочем, а заживо ли? Тони знает, что он всё ещё жив, сердце в исполосованной старыми шрамами груди всё ещё трепыхается, отбивает неровное стаккато, но оно - единственное, что отличает Тони от мертвеца. Он сминает в руках бумагу, вглядываясь в витиеватые изъяны рукописных букв, и отчего-то ухмыляется холодно, с оттенком досады, криво усмехается, как не усмехался никогда, кривит губы, поднимая глаза к узорчатому потолку, будто ища там ответы на терзающие его сомнения и мысли. Но в хитром переплетении рисунка наверху - лишь вычурность, бессмысленная и ничуть не утешающая. Тони перечитывает этот несчастный клочок бумаги каждые утро, день, вечер и ночь, ищет что-то незримое между строк, прощупывает неровности, на деле не имея возможности увидеть среди множества букв что-то помимо сухого "Прости". Текст сливается перед глазами в размытое тёмное пятно. Тони не хочет даже знать, почему. Что бы там ни говорил Земо, у Стива голубые глаза. Этот факт Тони упорно хранит в памяти, как некую аксиому, безапелляционно въевшуюся в мозг. Потому, наверное, он всё ещё ждёт появления человека в звёздно-полосатом костюме у себя на пороге, хотя и понимает с отчётливой ясностью, что это невозможно. Впрочем, Тони знает также ещё и то, что случись невозможное - и он отшатнётся, как от проказы, как от непривычной лжи, брошенной прямо в глаза большой горстью пепла и соли, потому что всё, что остаётся от него, изорванного изнутри в клочья, не может сделать ещё один шаг навстречу, раскинуть руки в стороны и собрать себя по кусочкам. Потому, наверное, он с отчаянной ненавистью избавляется в своём доме от всех оттенков голубого и синего, порываясь окончательно сжечь за собой все мосты, оставив позади бездонную, утягивающую вниз пропасть. Тони кажется, будто он чувствует облегчение, срывая с гардин невесомый голубоватый тюль, слыша жалобный треск рвущейся тонкой ткани. Он меняет обои в одной из главных зал с васильковых на тёмно-серые, мрачные, официальные, отливающие металлом, хотя помнит ещё где-то на краю памяти и сознания, что любил этот цвет раньше; хотя знает, что от этого не станет легче терпеть непривычную пустоту в голове; хотя сам не понимает, зачем ему всё это. Впрочем, в последнее время Тони вообще редко задаёт себе какие-либо вопросы. Потому, наверное, с недавних пор на грубом дубовом столе в его кабинете, оформленном в тёмных тонах, вдали от чужих глаз стоит белая ваза с небесно-синими васильками. Слабый сладковатый аромат, который источают цветы, кажется ему удушливо приторным, но Тони никогда не открывает в этой комнате окно (видит Бог, вид отсюда и впрямь шикарный). Должно быть потому что отчаянно боится, что даже лёгкий сквозняк выветрит этот запах и вновь оставит помещение глухим, давящим и опустошенным, и снова станет не за что уцепиться, и ничто больше не напомнит ему, Тони Старку, о том, что он всё ещё жив, всё ещё может дышать и беспомощно барахтаться в собственном равнодушии к окружающему его пространству и времени. Тони не может избавиться от ощущения, будто его голова - безнадёжно пустая, запертая на все замки комната, по которой разгуливает эхо уже отзвучавших голосов, не имеющих возможности рассеяться и раствориться среди остальных мыслей. Тони не знает, сколько прошло времени, но с тех пор оно ничуть не утихло, и это было хуже, чем тоскливое одиночество, чем ослепляющая и выжигающая изнутри ярость, чем пульсирующая над и под рёбрами боль. - Прости, Тони, но он мой друг. - А я больше нет? Голоса не дают воспоминаниям притупиться, не дают немного утихнувшей боли ослабнуть, оставить его в покое, отрывая от него маленькие кусочки, позволяя и дальше истекать кровью. - Ты знал? - Тони, я не знал, что именно он... - Не лги мне, Роджерс. Ты знал, что Барнс убил мою мать? Ты знал?! - ...да, знал. От оплывшего под правым глазом синяка остаётся лишь едва заметный шрам и слишком тяжёлые воспоминания. Физические раны быстро заживают на Тони, только вот с душевными как-то не получается, хотя стоит отдать ему должное, притворяется он превосходно. Развороченный Марк лежит в мастерской мёртвым грузом, но Тони не может найти в себе силы спуститься туда. Впрочем, он быстро перестаёт обманывать себя - он не станет его чинить. - Ты не заслуживаешь этой вещи! Мой отец сделал этот щит! "Ты предал не меня. Ты его предал," - остаётся непроизнесённым, но висит в воздухе, ощущается как-то совершенно отрешённо и очевидно. Звук удара вибраниума о бетон - самый отчётливый, резкий, въевшийся в память, будто ставящий на всём этом безумии жирную точку. Тони подрывается с места, распахивает окно и вдыхает жадно, до боли в лёгких. Удушающий запах выветривается из комнаты, из его головы, из всей его сущности. Ветер, гонимый из внешнего равнодушного мира, растворяет голоса. Белая ваза падает со стола, и хрупкий фарфор жалобно звенит, разбиваясь о пол.