Руки

      Повторное погружение в глубины памяти прошло спокойнее. То ли сказалось то, что времени отматывалось меньше, то ли сама ситуация была гораздо менее травмирующей… Во всяком случае, Саске смог не просто погрузиться в прошлое, чтобы ответить на вопросы, но и увидеть происходящее со стороны. Некоторое сожаление вызывало то, что он не может увидеть со стороны себя — но хватило слов и реакций. С высоты нынешнего опыта Учихе очень хотелось закрыть лицо ладонью. В таком состоянии лезть в бой! Неудивительно, что Итачи сделал из него отбивную. Скорее, удивительно, что из физических повреждений у него было только сломанное запястье и отбитые рёбра.       Это в очередной раз подтверждало, что убивать его Итачи не хотел… но к хоть какому-то пониманию поступков и мотивов брата не приближало. Даже то, что удалось увидеть и осознать, давало слишком мало информации.       Каменное, будто мёртвое лицо Итачи — что это могло означать? Саске помнил брата улыбающимся, опускающим уголки губ, прикрывающим глаза в лёгком сожалении… но вряд ли Итачи позволял себе проявлять эмоции после резни. То, насколько привычно лицу какое-либо выражение, и просто наблюдательный человек поймёт. С шаринганом же и карту эмоций составить несложно. И сейчас было видно, насколько лицу Итачи непривычна мимика Орочимару — и активная мимика вообще. Свежий взгляд позволял понять, что и уже тогда — тоже.       Каменное лицо, ставшее идеальной маской, такой же застывший, словно погружённый в себя взгляд, в котором что-то блеснуло только перед тем, как Итачи использовал на брате Тсукуёми. Глаза его напарника — неожиданно умные и цепкие, совсем не подходящие образу недалёкого силача, который мечник успешно демонстрировал… Деталей было много, но в общую картину этот ворох никак не ложился.       Не было среди них ключевой.       И, судя по всему, искать её стоило в прошлом. Том прошлом, все свидетели которого мертвы.       Саске потёр виски, бросил короткий взгляд в сторону Кабуто. Убедился, что здесь и сейчас его присутствие не нужно, убрёл в полумрак коридора. Размеры подземных баз имели и свои плюсы — например, если возникала необходимость побыть одному и подумать в тишине. Правда, такое желание у большинства змеёнышей возникало редко — но ведь и базы Орочимару делал в первую очередь под свои нужды.       Как разобраться во всём, Саске догадывался. Пусть тело Итачи условно всё ещё живо — но и отец, и мать той ночью умерли точно. А Орочимару относился к тем немногим, для кого не составляет особого труда побеседовать с мертвецами. Если уж он Шинигами умеет призывать…       Но… Использовать Эдо Тенсей не хотелось. Даже не из-за возможной-вероятной цены — в этом Саске проблемы не видел. Просто… Обратиться к технике Нидайме было словно расписаться в собственном бессилии. Признать невозможность справиться без этого.       Время терпит.       Можно ещё не раз взвесить все доводы, прежде чем решить… или решиться.

* * *

      Орочимару проводил Учиху взглядом, перевёл его на Кабуто. Решил, что с наведением порядка Якуши справится и без его чуткого присмотра. Никаких опытов в острой фазе не было, с Учихой — по крайней мере, с младшим, — на сегодня разобрались… Можно и позволить себе немного эгоизма.       Орочимару вышел из убежища и уселся в высокую траву. Солнце давно село, и мир залила тьма, так не похожая на ту, которая заполняла коридоры подземной базы. Эта была живой, пронизанной ветром, запахами, звуками. Отблесками звёзд и лунным светом.       Глубина ночного неба всегда поражала воображение Орочимару. Густой, тёмно-фиолетовый цвет, разбавленный искорками звёзд. Мерцающих, завораживающих, движущихся. Диск луны — она настолько далеко, что глаза не могут понять, что это шар, объёмный, каменный, тяжёлый, — вместо этого видят жёлтый, чуть светящийся, но почти не освещающий блин.       В глубине неба можно увидеть, насколько огромен и прекрасен этот мир. Сколько в нём ещё неизведанного. Сколько всего прекрасного.       Змею было тоскливо. Вдыхать свежий ночной воздух. Смотреть на небо. Быть в одиночестве. Даже Итачи проявил неожиданную для шиноби вежливость и деликатность, заперевшись в комнате и не задавая вопросов.       Люди такие хрупкие — понял он когда-то давно. Из этого утверждения следовало два вывода. Во-первых, нужно перестать быть хрупким, даже если придётся для этого стать не человеком. А во-вторых… Не нужно привязываться к людям. Они слишком хрупкие. Неизбежное зло, враги, союзники, ресурс — но не те, к кому можно привязаться.       Он ожесточился. К себе и другим. Шутки стали злее, а слова — лишь инструмент достижения прагматичной цели. Не крик о помощи, не ответ на вопрос, не маяк, указывающий дорогу. Команда, приказ — даже если звучит мягким предложением.       Он ожесточился, сделал использование других привычкой… и забыл об этом. Даже гении не могут всё помнить. Гении находят путь там, где вовсе не существовало поверхностей, а помнить всё скорее сможет дурак. Купился. Решил использовать и так. Приятно же. А ещё привязка… привязка к себе жадных до любви детей.       Когда-то он и сам был таким. Но уж чему их не учили, так это любить и быть любимыми. Гордиться не Волей Огня, а собой. Радоваться не только победе над врагом, но и бездне неба над головой. Да и кто из шиноби в принципе мог их этому научить? Сами все такие. Искалеченные, судорожно ищущие руку рядом, хватающиеся за любое мимолётное тепло… И отвергающие его как ловушку.       Но Орочимару умел. Он научился. Любовь во многом состоит из понимания и желания понять. Кому, как не гению-учёному, овладеть ею?.. Возможно, была другая любовь, основанная на страсти, на желании подчинить и перекроить под себя, но такой любви, как ни силился Змей, он не смог понять.       Быть влюблённым в таинственную глубину неба… В почву под ногами, раз за разом рождающую жизнь. В чакру, меняющую все законы мира…       И быть полностью скрытым ото всех. Надёжнейшие убежища. Отточенные слова, жесты, ориентированные на достижение цели и сокрытие. Ни в повороте головы. Ни во вздохе между ударами не проявится суть. Он сам всё скрыл, опасаясь удара.       …а теперь ему тесно в собственных стенах.       Безумно, до колик хотелось позволить себе любить. Не просто быть рядом и наслаждаться совместными действиями. Любить. И позволять себя изучать. Позволять быть любимым. Но… толку-то? Хрупких людишек? Двух нестабильных подростков, один из которых нестабильнее другого? Которые даже не знают, не понимают и не могут сравнивать, что это вообще такое?.. Доверять не только исследования, тело, сон — но и свою улыбку?       Это неправильно. Это не приведёт ни к чему хорошему.       Безумно хочется.       Быть любимым.       Боль в груди стала настолько невыносимой, что Змей отвёл взгляд от неба и уткнулся лбом в землю. Позволять себе слабость иногда было жизненно необходимо — чтобы узнать, из-за чего и как ты ослаб. Земля, влажная от предрассветной росы, жирная, плодородная, покрытая травой, как шерстью… пахнущая круговоротом жизни.       А внутри взвыли звери — запертые чувства. Они бились о прутья, не жалея себя, не жалея клетки. Синий лев — он же вырвался, он получил свою дозу счастья!.. Осталось только им. Постараться, всем дружно, всем разом!..       Ну почему сейчас?..       Как раз этот момент выбрали парни, чтобы найти его.       — Вроде здесь, — Саске огляделся. Как каждый носитель джуина, он при желании мог найти Орочимару, если тот, конечно, специально не заблокирует эту возможность.       — Вон он! — вскрикнул Кабуто и бросился за ним. — Орочимару-сама, Орочимару-сама! Что с вами?       — Кабуто, не суетись, — попросил Змей, морщась и силясь подняться. Отстраниться от переживаний, сосредоточиться на текущей обстановке…       Его быстренько подхватили под белы рученьки и уволокли в убежище. А там — на кушетку в операционной. Голова кружилась. Наверное, давление подскочило… особо зверски.       — Итачи буянит? — с любопытством спросил Кабуто.       Змей помотал головой.       — Странно, а похоже на реакцию отторжения.       — Итачи?!! — вылупился Саске. — В каком смысле?.. Он что, всё ещё?..       — Конечно. Без законного владельца тело быстро умирает, — Якуши в это время ловко привязывал любимого саму ремнями. — Так что он запирается в глубине сознания особой печатью. Орочимару-сама, давайте я на всякий случай проверю её целостность?.. Вдруг утечка?       Кабуто, не дожидаясь ответа, приложил руки к его вискам. Убрал руки. Задумчиво посмотрел на лоб любимого самы, покрытый испариной. Орочимару-сама велик и могуч! Как он сделал так, чтобы удерживать старшего Учиху вообще без печатей?..       — Кажется, всё-таки физическое отторжение. Орочимару-сама, прекратите делать то, что вы сейчас там делаете…       Из-под тёмных ресниц сверкнуло алым. Ученики отскочили, готовясь к драке, но Орочимару только смотрел. Смотрел жадно, вглядываясь во всю мощь додзюцу.       Учиха активировал свой шаринган в ответ, сцепился взглядами. Нет, не готовясь к поединку. Даже новость об Итачи могла подождать. Что-то смутное, подсознательное толкало сделать так.       Поймать взглядом. Вцепиться зрачками в каждую деталь, в самую крохотную мелочь.       Отзеркалить.       Орочимару расслабился резко, прикрыл глаза и откинулся на спинку кушетки.       — Всё? Всё закончилось? — осторожно уточнил Кабуто.       Змей коротко кивнул.       — Это шаринган, — Саске прислонился к стене.       — То есть?       — Режим изучения деталей, — Учиха потёр переносицу. — Именно с его помощью мы можем копировать увиденные техники и разбирать их на составные элементы, — пауза. — Но я впервые вижу, чтобы так внимательно смотрели не на техники.       Лицо Орочимару чуть дрогнуло. Близко, очень близко… Он без труда выдернул руки из ремней — они служили больше для того, чтобы не навредить себе и окружающим во время судорог, нежели для собственно привязывания — и потёр лицо ладонями. Глаза болели от такого непривычного усилия, в голове крутились не рассортированные образы… Зато звери в клетках притихли, уже хорошо.       Обычно шаринганы смотрели как-то более… целенаправленно.       — А на что тогда? — удивился Кабуто, подходя и диагностируя состояние сенсея техникой. Повышено давление, температура вообще тридцать семь — это и для обычного человека больше нормы, а для Орочимару с его обычными тридцатью пятью…       Учиха помолчал.       — Шаринган он активировал уже здесь. И не думаю, что ради того, чтобы рассмотреть стены подробнее.       — Так понятно, стены он делал сам, — согласился Кабуто. — Нас рассматривал… Орочимару-сама, у вас новое обострение паранойи?       Тот покачал головой, не открывая глаз. Вздохнул. Обнял талантливого, но такого недооценивающего себя шиноби. Кабуто уклоняться не стал, погладил его по голове успокаивающе.       — Кажется, приступ отторжения уже проходит. Орочимару-сама, что вы пытались сделать, что организм так взбунтовался?       — Не гореть, — сипло признался Змей.       Да, такое бывало и раньше, когда чуждое телу сознание выдавало приказы, которые противоречили самой сути организма. И, как ни крути, отрицать особое сродство Учиха с огнём никто бы не стал. А огонь — это всегда страсти… Неудивительно, что тело Итачи отреагировало даже на физическом уровне.       Саске задумчиво нахмурился, прислоняясь плечом к стене. Объяснение, предложенное Кабуто, было логичным, разумным… И неправильным.       Не смотрят так, если выискивают угрозу. И когда подозревают — тоже.       — Тебе понравилось? — напрямик спросил Учиха.       — Это ты кому? — не понял Кабуто.       — Мне, — глухо ответил Орочимару. — Да.       Ему действительно понравилось то, что он увидел. Бутоны. Будто два нераскрытых бутона неизвестных цветков — видно только зелёную защитную оболочку, а что из него получится в итоге?.. Так хочется посмотреть, на каждой стадии пытаясь предугадать, и всё равно остаться изумлённым от того, как реальность вновь превзошла все ожидания. Хочется полить, удобрить, поставить под свет или, наоборот, скрыть в пещере этот цветочек…       И, как с внезапным холодком осознавал Орочимару, это хобби возникло у него довольно давно. Он старался, он пытался относиться к ученикам сугубо утилитарно, но всё равно проникся нежностью садовника.       Вопрос в том, имеет ли он хоть какое-то право ждать чего-то в обмен на эту нежность. Или надеяться всё же не стоит — ведь взаимный договор об утилитарности первым нарушил он сам.       А Саске ведь уже что-то заметил. Смотрит пронзительно так, изучающе. Владельцы шарингана в принципе редко обладали лёгким взглядом, но Саске отличался особенной чуткостью именно в плане эмоций, умея с поразительной точностью читать, что испытывает другой человек, и даже иногда следить за ходом мысли.       Приоткрывшийся бутон, зелёный кокон которого прочертило ярко-алой полосой.       И глаза — сейчас чёрные, но упрямо кажущиеся алыми, с узором из слившихся запятых. Смотрит, думает о чём-то своём, и не поймёшь, препарирует с целью выяснить, где там в глубинах тела затаился брат, или же вообще мыслями совсем не здесь.       — Это радует, — усмешка, дивно гармонирующая с уже-не-алым взглядом. — Было бы обидно, если бы после всех усилий результат пришёлся тебе не по душе.       — Я сейчас обижусь, — пригрозил Змей.       — На что? — Учиха наклонил голову набок.       — На…       Орочимару замолчал. Не говорить же «будто я вас личностями не считаю»?       Усмешка слегка изменилась, чётче обрисовав складки в уголках губ. Саске, что называется, несло по колдобинам, и он уже не пытался анализировать причины этого.       — Так всё же? Что такого ты хотел увидеть… или — не ты?       — Я. А Кабуто выговор за выдачу тайн техники.       — Ничего не знаю, Орочимару-сама. Вы были в опасности, я должен был предупредить окружающих о возможной угрозе, — совесть Кабуто всегда была белоснежно чиста.       Учиха качнулся с носка на пятку, прислушиваясь к собственным эмоциям. Чувства, будто его обманули или предали, не было. Скорее, новость о том, что Итачи не так уж недоступен, вызвала некое злорадное предвкушение. Нет уж, в этот раз нии-сан расскажет всё, а не отгородится привычным тычком в лоб!       — Хм. Раз уж мы признаны достаточно разумными — дашь поговорить с Итачи?       — Сейчас проверю, насколько это возможно…       «Итачи, тук-тук. Брат тебя на поговорить хочет. Пойдёшь?»       Ответом стал сумрачный зырк — можно сказать, фамильный способ Учиха донести своё недовольство. Несколькими минутами ранее Кабуто достался ровно такой же взгляд на попытку сунуть нос в убежище Итачи.       «Нет».       — Печать не проблема, но вот вытащить твоего брата из бункера — та ещё задачка…       Короткое молчание.       — А впустить меня к нему?       — Моё сознание — не проходной двор, — резко ответил Орочимару. Одного свидетеля его полной эмоциональной нестабильности хватало.       Учиха коротко кивнул, показывая, что принял информацию к сведению. Помолчал несколько секунд, обдумывая. Ухмыльнулся откровенно пакостно:       — Итачи в таком раскладе для Эдо Тенсей недоступен, но я прекрасно помню, где похоронен отец.       Орочимару глубоко вздохнул.       — Хочешь начать опрос свидетелей?       Саске пожал плечами:       — Если даже отец ничего не знает, остаётся только выковыривать Итачи из его бункера.       Змей потёр виски.       — Хорошо. С тебя план маршрута и допроса. Кабуто, подготовь всё для техники.       — Конечно, Орочимару-сама! Вы бы полежали ещё немного, температура всё ещё повышена…       — Что, и никаких рамок? — уточнил Саске. — Меня никто не ткнёт носом, что других дел хватает и в сторону Конохи нет ничего важного, так что это может и подождать?       — А зачем что-то выдумывать? — наклонил голову Орочимару. — Ты уже мальчик взрослый, можешь сам решать свои проблемы. Хотя если ещё найдёшь дел в сторону Конохи — будет неплохо.       Учиха изобразил что-то, отдалённо напоминающее короткий поклон, молча вышел. Прислонился к стене коридора, почти с жадностью впитывая лопатками холод камня.       Саске понимал, как может быть воспринято его поведение, — но продолжать разговор просто не было сил. Изнутри раздирало когтями внезапной обиды.       Почему Орочимару есть дело до проблем своих учеников — настолько, чтобы не одёрнуть откровенно наглеющего Учиху, — а от семьи было не дождаться толики внимания?       И даже сейчас…       Саске обхватил себя руками за плечи, стараясь успокоить дыхание. Не хватало ещё впасть в истерику, как гражданская красавица, обнаружившая, что милый котик разукрасил ей лицо царапинами.       — Орочимару-сама, — тем временем в комнате был совершенно растерянный Кабуто. — А кого мне первым успокаивать?       — А у тебя что, есть еда? — Змей смерил его скептическим взглядом.       — Эм… нет.       — Ну и кого ты сможешь успокоить без еды?       — Действительно… — у Кабуто было такое лицо, будто он откровение как минимум Рикудо увидел. — Тогда я пошёл готовить… э-э-э… успокоительное?       — Неплохая идея.       Орочимару дождался, пока ученик умчится, ни на что не обращая внимания, и тоже осторожненько покинул медкабинет. Учиха под стеночкой оказался внезапен.       — У меня есть ограничения по срокам? — бесцветно поинтересовался он, разглядывая сандалии Орочимару.       — Нет, — отозвался Змей, поднимая его за шкирку. — Твоя же жизнь.       — Почему? — голос Саске прозвучал надтреснуто. — Ну почему тебе дело есть, а ему — нет?       — Какой ты капризный, Саске-кун. Радуйся, что хоть кому-то есть до тебя дело, это уже большая роскошь в нашем мире.       — Как скажете, Орочимару-сан, — Учиха оттолкнулся от стены и побрёл прочь по коридору.       — Нет уж! — снова хват за шкирку. — Я тебя не за тем тренировал, чтобы ты мне тут «как скажете, Орочимару-сан»! А ну пойдём!       — А что именно бесит? — вялое любопытство. — Шаблонность или «-сан» вместо «-сама»?       — А сам-то как думаешь? — Орочимару уверенно затащил его в спальню.       Пожатие плечами — очередной попыткой прощупать границы допустимого. Что, и это ему с рук спустят?       — Ну так подумай логически. Я тебе хоть раз за хамство врезал? — уточнил Орочи, упихивая ученика в кровать. И сам улёгся рядом, обнимая со спины. Просто чтобы теплее было. Вроде как. Учиха гнулся с изяществом деревянного манекена, и уюта от него сейчас было ровно столько же.       — Обидно, — всё-таки заговорил Саске несколько минут спустя. — Столько времени прошло, я даже будто бы смог переиграть Итачи… а всё равно как наотмашь хлестнуло.       — То, что он не хочет говорить?       — То, что ему всё равно.       Саске перевернулся на спину, упираясь взглядом в потолок. Шевельнул плечами, расслабляя мышцы.       — Совершенно всё равно, выиграю я или проиграю, исполню, что было сказано, или же оставлю путь шиноби. Всё равно, что я собираюсь осквернять могилу родителей, — горькая усмешка. — Полжизни на это положить… и всё ещё не могу просто плюнуть и забыть.       — Ему не всё равно, Саске… Когда ты только начал расследование, он очень даже был недоволен этим.       — Вы общаетесь?       — Иногда.       Саске тихо вздохнул, перекатился, утыкаясь носом в плечо. Затих. Слова Орочимару вызвали в груди кисло-противное чувство — то ли ревности, то ли зависти. Но если и ревновать — то кого именно?       — Он не особо разговорчив, — как бы оправдываясь, проговорил Змей. — Но когда ты начинал, он очень возмущался. Хочешь, расскажу, из-за чего меня заклинило?       Саске коротко мотнул головой:       — Не стоит препарировать себя. Если бы хотел, ты рассказал бы нам сразу.       — Я не задаю риторических вопросов.       — Лучше скажи, что ты хотел увидеть шаринганом.       Лёгкий хмык. Поглаживание по голове.       — Всё.       — Просто всё или вообще всё?       — Всё, что смог бы увидеть.       Учиха чуть передвинулся, щекоча дыханием кожу. Неприятное оцепенение понемногу отпускало, противно-кислое чувство в груди — тоже. Сменившая их опустошённость была почти уютной.       — Действительно не хочешь услышать?       — Не хочу делать это в одиночку.       И, почти передразнивая самого Орочимару:       — Я не для того Кабуто столько раскачивал, чтобы оттеснить обратно.       — Ладно. Ждём, пока он притащится с едой.       — Он что, готовить сорвался?       — А то, — лёгкое перебирание волос. — Хотя вряд ли я смогу сказать это вам обоим.       — Почему?       — Опасаюсь, что не поймёт.       — А я пойму? — черноволосая макушка сдвинулась немного ближе к ладони.       — Думаю, да.       Саске поднял голову. Взгляд вышел долгим, внимательным, но без привычной Учихам тяжести.       — Тогда расскажи.       — Я задался вопросом. Имею ли я право любить и быть любимым?       — Хм.       Пришлось признать, что говорить такое Кабуто и впрямь было не лучшей идеей. Сам Саске, во всяком случае, не брался предсказать реакцию Якуши. Но постановка вопроса в принципе…       — А что, есть сомнения?       — Я долгое время пытался убедить себя, что оно мне не надо. Что убытков от этого больше, чем реальной пользы.       — И что, это как-то влияет? — Учиха перевернулся набок, подпёр голову ладонью. — Ладно бы ещё было «достоин», хотя это тоже странно звучит. Как можно вообще не иметь права любить?       — Можно, Саске, можно. Когда идёшь к цели, часто отказываешь себе в этом праве. Только вот не получается.       Учиха фыркнул.       — Что можно разучиться — верю. Но что утратить саму возможность… вряд ли. А если умеешь любить хоть что-то, то и право на ответную любовь существует.       — Думаешь?       — Знаю. Я ведь… не утратил. Хотя тоже отвергал до последнего.       Орочимару немного помолчал.       — В прошедшем времени?.. Уже хорошо. И всё-таки немного страшно.       — Не думал, что ты можешь бояться чего-то подобного, — Саске потёрся щекой о ладонь.       — А чего может бояться такой человек, как я, если не себя?       — Но ты ведь не себя боишься, — возразил ему Учиха. — Ты боишься того, что это окажется ненужным.       — И даже вредным, — согласился Змей.       — Нет. Просто ненужным, — Саске огладил внутреннюю сторону запястья изящными пальцами. — Ненужным и неважным… но это не так.       — Уверен?       — Да, — спокойно, без колебаний.       — Хорошо…       Дверь распахнулась с ноги.       — Орочимару-сама! Почему все говорят, что вы Учиху силком в свою спальню запихивали?! — Кабуто был с подносом, заставленным вкусностями.       — Потому что меня тащили за шкирку, — Саске непроизвольно повёл носом в сторону дразнящих запахов. — А что?       — Уже обсуждают, с шипами у тебя ошейник или нет! — возмущался Якуши, поставив поднос на столик. — Скромная тихая девочка Кора скромным тихим голосом настаивает, что он пушистый, красненький и с шипами внутри.       — И это я честно перебирал ногами, — возмутился Учиха.       — Хм… Мои фетишисткие порывы вполне удовлетворяет и джуин, — лениво заметил Змей.       Кабуто тут же вздохнул печально-печально.       — Ты тоже хочешь увидеть на мне ошейник? — печально-печально спросил у него Саске.       Якуши озадачился. Такая мысль ему в голову не приходила.       — Нет, не хочу.       — А джуин хочешь?       — Мне нельзя… — донельзя расстроенным голосом.       — К сожалению, да. Несмотря на отсутствие шпионских миссий и возможность маскировки джуина, у Кабуто просто очень низкая переносимость. Вероятность выжить всего около процента.       Якуши вздохнул и едва слышно прошептал:       — А я бы рискнул.       Саске немного помолчал.       — А что-нибудь вместо джуина?       — Игрушку? Нет, лучше не надо.       — В принципе, можно было сделать сокращённую версию проклятой печати, без сен-чакры… но даже такой не установишь, ментальная часть может дестабилизировать существующие… настройки.       — Не игрушку. Символ значимости.       — Что? Нет! Конечно нет! Я не… — Кабуто шарахнулся и посмотрел на него совсем дико.       — Вообще-то, важен, — Учиха прищурился и чуть сменил позу, словно готовясь прыгнуть с места.       — Не смею, — выговорил, наконец, Якуши.       — Но джуин хочешь? — Саске был само коварство.       — Джуин — это знак принадлежности Орочимару-саме. А символ значимости… я не заслужил.       Сам Змей грустно улыбнулся. Что стар, что млад — насколько схожи все проблемы. Можно было, конечно, урезать джуин ещё больше, убрав ментальную часть. Но это был бы просто рисунок, а вовсе не знак принадлежности. Хотя есть и другой вариант.       — Собственно, почему бы и нет?.. — Змей потянулся. — Показать значимость и принадлежность. Люди издавна используют для этого различные предметы. Как насчёт браслетов?..       — В смысле? — не понял Кабуто.       — Подарить друг другу по браслету, — терпеливо расшифровал Орочимару.       — И вам?       — Ну да. Я тоже хочу красивенькую безделушку…       Кабуто замолчал, хлопая глазами. О лёгком увлечении сенсея красивыми безделушками он знал: шкатулка с украшениями стабильно путешествовала с базы на базу, хотя сам он их надевал редко. Но знак значимости и принадлежности… Орочимару-саме?       Мозг Якуши категорически отказывался принимать, что это могло бы значить.       Саске задумчиво прищурился:       — Три штуки в комплекте, или у каждого своя пара?       — А у тебя сколько рук, Саске-кун?       — Две. Но я имел в виду не это.       — А зачем дарить браслет самому себе?       — Не себе, — Учиха хмыкнул. — Два — от меня и от Кабуто. От меня и от тебя. От тебя и от Кабуто.       — Ну да.       — Кабуто?       Якуши не реагировал на внешние раздражители, о чём-то старательно задумавшись.       — Ну, Ка-а-абуто, ну подари мне брасле-е-етик, — протянул Змей тоном капризной дамочки.       — Так точно, Орочимару-сама! — мгновенно очнулся Якуши.       Учиха даже слегка умилился продуманности рефлексов. Потом шагнул вперёд, обхватил ладонью запястье:       — А мне подаришь?       — А?.. Да, — жест вышел донельзя интимным, и Кабуто запутался, куда ему шагать — назад, пугливо, или можно всё-таки вперёд, прижимаясь.       Саске разрешил колебания просто — шагнул сам, оттесняя Якуши в сторону Орочимару. Обнял, улыбнулся поверх плеча — уголками губ, благодарно. Как всё просто на самом деле.       Просто радоваться, что есть те, кто действительно хочет подарить ему браслет.