Звезда Аделаида

Но помнил Снейп и о великих магах, пропавших в Последней битве четырьмя годами раньше, и попавших, как он рассчитывал, в объятия славного родового союза х`васынскх`. Не случайно же профессор вычитал упоминание о "гвасинг" в волшебным образом обновлённой "Истории Хогвартса". Из-за подсунутого обманом дурмана и последовавшей страшной мести, пусть временно, но народец остался без главного вождя, а, значит, и союзники отколются от прежде славных Истинных Людей и, как в обычае у варваров,тут же нападут на них. Вот только стоит ли безоговорочно доверять, хоть и магической, но книге, хранившей записи маггловского святого Норньона, относящиеся даже не к эпохе строительства саксонского, деревянного Хогвартса, а к более раннему периоду истории кочевых бриттов, примерно, третьему-четвёртому векам? Вовсе неизвестно, был ли такой креститель северных каледонских пиктов, или его выдумали позднее? Что-то не заметно никакого христианского влияния ни на рабов, к которым эта убогая религия прежде всего адресована, ни на их господ. А ведь саксы, англы и юты, потихоньку грабя восточное побережье Британии, уже начинают обустраивать там свои укреплённые поселения. Они так же, как и ромеи, вытесняют бездарей-бриттов с привычных мест кочёвок и пользуются их междоусобной враждой для ослабления туземцев. И те практически без борьбы отступают. А пришельцы захватывают бриттов, обращают в рабство и обосновываются на плоских равнинах и в негустых лесах, подходящих для выпаса любимых германоязычными воинственными родами свиней. Но откуда же, явно не от простого маггла Малефиция или этого полукровки, могла появиться в роду Снейпа способность к волшебству? А семья Снепиусов должна, нет, обязана стать магической именно в этом веке! – Слишком много загадок для усталого мозга, – думал Северус. – Надо для начала пройти этот городишко, оказаться в теперь уже собственном доме, выспаться и поесть. Или сначала поесть? Даже на такой простой вопрос у меня нет готового решения, а я всё о великом. И потом, я не знаю, когда здесь трапезничают, но в любом случае, мне, Господину дома, еду обязаны подать в любое время, было бы желание. А желание наличествует, значит, да, сначала всё же поесть. В крохотной каморке без окон, своего рода прихожей, Господина встречали все действующие лица и исполнители: довольный Малефиций, сияющая от какого-то своего, женского счастья и теперь ещё более похожая на Нарси, Вероника, и Квотриус с глянцевито поблёскивающими даже в полумраке глазами. – Радуйтесь, высокорожденные отец и мать! И ты, брат-бастард, радуйся! – произнёс пафосно Северус, – Уже вкушали вы пищу дня нового? – Нет, наследник мой и Господин дома, – ответил за всех "отец". – Все мы с нетерпением ожидали возвращения твоего. – Позволишь ли мне спросить, о высокорожденный сыне мой, где изволил ты почивать и отчего столь надолго оставил нас без лицезрения светлого лика твоего? – опустив голову в знак преклонения, спросила счастливая Вероника. – Чем собственный дом твой не пришёлся по нраву тебе? Снейп нагло решил не отвечать на явно провокационные вопросы женщины, как и положено шпиону, решив поиграть в таинственность. – Да, наследник мой, только слово промолви, и рабы перестроят дом по желанию твоему, – снова встрял "папочка". – А эти античные маггловские родственнички назойливы, как насекомые. Кстати, вот их в доме должно быть полно. Эка пакость, – с отвращением, отразившемся на бледном лице, подумал зельевар. – Не вкушал я пищи двое суток и преизрядно голоден, – холодно, отчётливо сказал Северус. – Придерживаться изволишь ты идей философов, стоиков сих древних, раз так моришь себя голодом? – а это снова Папенька, как Снейп решил про себя окрестить Малефиция. – Отчасти, хотя, повторяю, я голоден сейчас, – уже со злостью произнёс профессор. – Поспешу, прости, будь великодушен, высокорожденный сын и Господин дома, распоряжусь я о трапезе великой, праздничной, – пролепетала, склонившись ещё ниже, Маменька, и удалилась во внутренние помещения дома. – В доме сием библиотека есть? – осведомился Северус. Он желал хоть как-то скоротать время, оставшееся до трапезы, да ещё и праздничной, хотя голову сейчас распирало от жуткой мигрени, часто мучившей профессора и в Хогвартсе. – Позволено ли мне будет препроводить учёнейшего мужа и высокорожденного брата в хранилище свитков, коих в доме Господина множество? – наконец-то подал голос носатый Братик-красавчик, до этого только странно зыркавший на Снейпа. – Я простой солдат Императора и не любитель чтения, прошу меня извинить, наследник мой и Господин дома, – раскланялся Папенька. А Северус решил на корню пресечь эти, показавшиеся ему бесстыжими, взгляды Братика, хоть и из-под полуопущенных, пышных и длинных, как у девицы, ресниц. – И долго ты собираешься вот так пялиться на меня, братец? – с ехидцей перешёл на вульгарную латынь Снейп. – На мне узоров нет, и даже веки не накрашены. Ты не думай, я не злой, вот только голова у меня трещит. Но не от попойки в лупанарии с весёлыми, да пригожими девками, отнюдь! Он поднял указательный палец. – А если серьёзно, будь так мил и добр, принеси мне какой-нибудь крепкой выпивки, только не вина, – предупредил развеселившийся от смущённого взора и, наверняка, даже под туникой покрасневшего Братика, Северус. – Вина в Англии, тьфу, на Альбионе, как моча молодого поросёнка. Снейп решил, что, уж если его не занесло в галльскую провинцию Коньяк, то для пробивания головной боли сойдёт и виски. Главное, чтобы это не оказался скотч. Он терпеть не мог этого пойла. И как его Люпин бутылками хлещет? – Да кто его, этого оборотня ручного, разберёт? Главное, что собутыльник отличный, посмеяться любит, да анекдоты похабные рассказывать мастер. Был… Ну неужели я больше никогда не увижу даже озорного и за пазуху за словом не лезущего Ремуса?!? Неужели мне всю оставшуюся жизнь?.. Да ладно, мне бы только этих двоих найти, волшебничков-то наших, а если они нашли путь сюда, то и обратно отыщут. То есть, я хотел сказать, тьфу, подумать… о, проклятая голова!.. Что тот, кто победил, тот и напился силы волшебной у второго, значит, и меня до кучи заберёт. Да где же этот долбаный Братик с выпивкой-то? Потерялся в собственном доме? Три ха! Сам придумал, дом-то мой. А, вот он, ползёт, поцелуй его Дементор! – Что принёс, Братик? Местную самогоновку недоперегнатую, ышке бяха? Стоит, хлопает ресницами. – Так давай скорее, голову мне лечить надобно. Квотриус с поклоном подал высокорожденному брату, наследнику и Господину изящно обработанный, инкрустированный самоцветами рог с водой жизни. Снейп, не вдыхая сивушных паров, наоборот, шумно дыхнул, как учил пить водку Антонин, и вылакал весь самогон, ни разу не оторвавшись. Потом Северус, чародей странный сей, и речь плебеев преотлично ведающий, так же шумно выдохнул и сотворил трубочку мелкую некую, видом, словно бы из чрезвычайно тонкого, чистого белого цвета пергамента неведомого. Вот брат высокорожденный направил на конец трубочки свою устрашающую деревянную палочку и произнёс: – Incendio minimum. Трубочка затлела тотчас с одного конца, источая дым ароматный, щекочущий нос и горло даже при нахождении рядом с, увы, просто осевшим на пол братом, не обращающим внимания на тут же запылившуюся тунику драгоценную. Высокорожденный брат и Господин, не стесняющийся говорить языком убогим плебса низкого, занимался чародейством, но не особенно страшным. Северус просто вдыхал воздух через медленно таявшую на глазах трубочку и смахивал чрезвычайно мелкий пепел рядом с собой, выдыхая белый, удушливый дым через рот и нос. Квотриус отнёс высокорожденного брата и Господина своего, изрядно захмелевшего и оказавшегося очень лёгким, в свою спальню и положил его, в испачканных пылью штанах и тунике, на ложе, удобно пристроив головной валик под затылком. Иссиня-чёрные длинные волосы единокровного брата, не похожего ни на кого из домочадцев и даже рабов, разметались по ложу, скрыв валик. – Прости великодушно, Амурус, за сравнение негожее брат столь чудесного с рабами ничтожными! Бастард только тихо вздохнул. Господин дома быстро оказался в объятиях Морфеуса, выронив дотлевшую трубочку, источающую теперь дым серый и удушливый… О, сия магия всесильная!.. … Снейп проснулся с тяжёлым похмельем и, как обычно, очень злой. Он привычно начал шарить на прикроватной тумбочке в поисках заветного фиальчика. Но и тумбочка, и Антипохмельное зелье почему-то отсутствовали. А на него смотрели чьи-то изумлённые глаза, красивые, влажные и матово блестящие, такие же чёрные, как у него самого, всматривающиеся с тревогой в его, видимо, позеленевшее, лицо. Ко всему прочему, глаза были переполнены нескрываемым обожанием и чем-то ещё, чего Северус из-за своего плачевного состояния разглядеть не мог. Ну не лезть же с похмелья добру молодцу в разум? Более того, даже низко, подозрительно как-то близко склонившейся над лицом головы с красивыми чертами, словно у маггловского ангела, с чёрными, обстриженными в кружок, густыми волосами, Снейп не узнавал. Да-а, вот бы набраться сил и прочитать, что же там, внутри?.. – Кто Вы, незнакомец, мистер?.. – вместо сеанса чтения мыслей выдавил пересохшими губами Северус. – Прошу Вас, скорее Антипохмельного зелья фиальчика два и крепкого чая, сэр. – Прости, но не разумею тебя я, о высокорожденный брат и Господин мой. Не узнаёшь ты меня, Квотриуса? – сказал на латыни собеседник. И… несчастный профессор вспомнил всё разом. Лавина образов, впечатлений и переживаний обрушилась на его бедную голову, больную от похмелья, из которого не было привычного, простого и действенного, сваренного собственноручно в особом котле, выхода. Да хоть абы кем сваренного зелья, и того не было! Ну не было в этом страшном мире вообще никакого лекарства, такого необходимого и желанного сейчас, после целого рога недоделанного виски… А этот приятно почтительный, юный джентльмен смотрит так сочувственно, словно понимает, что случилось самое страшное в жизни Северуса Ориуса Снейпа. Похмелье-без-зелья. И ко всем несчастьям на больную голову и пересохший рот до кучи, необходимость напрягать мозг и говорить на чужом языке, латыни. Хотя язык этот Снейп и знал в совершенстве, но одно дело читать античных авторов или выступать на конференциях, а другое общаться с этими реальными, по духу и укладу жизни, античными людьми. – Да, брат мой Квотриус, я спросонья и не узнал тебя, уж подумал, что это ко мне ангел смерти прилетел, – едко высказался Северус. – Прости, о, высокорожденный… – Ну просит тебя человек быстро и без лишних разговоров принести обычной ключевой воды из колодца и дать мне напиться. – О Северус, брат мой высокорожденный и Господин, сейчас же прикажу я рабу сходить за водой, – произнёс Братик, склонившись в поклоне ещё ниже. При этом он снова навис над профессором. И вдруг поцеловал, не в силах сдержаться, разумеется, клюнув при этом носом, свесившуюся с ложа прекрасную, тонкую, белую, изнеженную кисть брата. – Что за вольности ты себе позволяешь?!? – вскипел Северус. – Знай, что неприятны мне и взгляды твои, и, уж тем паче, прикосновения! И вообще, сходи-ка за водой сам, ножками, ножками. А то ишь как разнежился. Квотриус немедленно принёс сладкой ключевой воды опять-таки в роге, но большем, чем был с сивухой. Северус напился и умылся, обильно проливая воду на земляной пол, вдруг заметил на нём истлевший бычок, и подумал: –А вот это уже анахронизм. Нет, это не значит, что я брошу курить хоть и не настоящие сигареты, пока я здесь, а почти безвкусные эрзацы, просто за собой надо убираться. – Evanesco! И остатки анахронизма бесследно исчезли. – Ты всё ещё здесь, Квотриус. Подсматриваешь за братом-чародеем? – недобро усмехнулся Снейп. Действительно, в углу опочивальни на инкрустированном какой-то костью табурете, тихо сидел Квотриус. – Интересно, кость человеческая, какого-нибудь "Нелюдя", или?.. – не успел додумать Мастер Зелий. – Лишь решился я, пока ты, о высокорожденный брат и Господин мой, не распорядился отправить меня в помещение для рабов-бастардов, попрощаться с опочивальнею своею, – спокойно ответил Братик, словно не заметил подкола. – А в доме есть и таковое помещение отдельное? И сколько же сыновей и дочерей у "отца" моего на самом деле? Расскажи, Квотриус, интересно мне сие. – О высокорожденный брат мой и Господин Северус, у отца нашего множество великое сынов и дщерей, рождённых рабынями племён Нелюдей Йеру, Танно, Выра и Ролни, а ещё от бритток Уэсге, сие суть происхождение матери моей, Курдрэ, Скотаргу и горделивых, дальних Гвасинсг даже. Сыновей женщин Нелюдей Изгоями рода соделали, дабы не мешались они отцу нашему, и сослали обратно в племена те, откуда родом матери их. О дальнейшей же судьбе сынов сих скажу, что многие Изгои убиты были, а другие спокойно прожили краткий век свой… – Расскажи мне о сыновьях и дочерях рабынь рода, как сказал ты, горделивых, дальних х`васынскх`. Меня интересует род сей, ибо лишь трое суток назад чародейством своим убил я главного вождя их, обезглавив род его. Варвар сей нечестивый посмел оскорбить меня, и отплатил я ему смертью злой, но скорой. Теперь союзники Нуэрдрэ, так звали его, истребят х`васынскх`. Тем более, говоришь ты, Квотриус, что род спесивостью отличается. Подумываю даже взять я легионеров отца моего и отправиться к обидчикам моим, дабы собственноручно поубивать как можно больше туземцев сих. Посему прикажу я отцу поскорее сослать матерь твою, освободив её и дав с ней прикуп дядьям твоим, да отправить с ней всех рабынь народца уэскх`ке. Мужчины же рабы народца сего да останутся в доме моём. Такова воля моя. Квотриус мгновенно преодолел небольшое расстояние до возлежавшего на ложе Северуса, упал на колени, уткнувшись лбом в пол, и быстро заговорил на плохо понимаемом Снейпом языке племени матери, из которого и сам-то знал только несколько фраз и выражений: – О, драгоценность… Жемчужина… Лунный камень… Ты, который… Милость и свободу рабам своим… Заступник… Опора страждущих… Благодарю тебя, Великий волхв… Господин… Моё сердце навеки… твоё… – Прекрати, брат мой Квотриус. Сие суть лишь моё решение, и нет нужды так ползать передо мной, словно раздавленная гусеница. Прекрати же! Ибо противно мне! Да и сердце твоё мне без надобности. Ты здесь ни при чём, Квотриус. Благодари скорее матерь свою Нину, ибо по нраву пришёлся мне облик её. – Но отец не отдаст тебе матерь мою, таково было его желание, разве не помнишь ты сие? А я… не похож на неё? – спросил, затаив дыхание, молодой человек. – Ты мужчина, Квотриус, и сим всё сказано. Жениться тебе нужно, вот чего желаю я. А ещё поведай, почему отец наш из великого множества сыновей-полукровок выделил и избрал на роль наследника тебя, думая, что нет меня в живых? Просьба рассказать о рабах народца х`васынскх` была уже позабыта. – Отец наш весьма любил Нину, потому-то её единственный, так получилось, сын, сиречь, я, ничтожный полукровка, был избран. По поводу женитьбы скажу тебе, высокорожденный брат и Господин мой Северус, что не нашёл мне отец девицы из семьи ромейской, желающей связать жизнь с грязным сыном рабыни, а жениться на полукровке, такой же, как я сам, он не велел. – Так посещаешь ты лупанарий, Квотриус? Или отец разрешил тебе сношаться с понравившейся любой рабыней в доме? – Однажды, совсем ещё отроком бывал я в лупанарии, куда привёл меня высокорожденный отец наш, дабы стал я мужчиной, но была противна мне та путана, кою выбрал он для меня. С ней я ложе разделил, но спали мы, как дети. Путана с радостью и удовольствием великим легла отдыхать от посетителя прежнего, я же напился впервые вина некого кислого, дурного весьма, да и заснул. Наутро стало плохо мне от выпитого вина, и немного я… – Понятно, заблевал каморку девки. Ничего страшного, не бойся употреблять при мне правдивые слова, но ведай, что могу я в миг любой прочесть мысли твои, словно свиток развёрнутый иль вощёную табличку. А я умею делать сие даже, когда сплю. Северус отчасти соврал, желая припугнуть и ещё разик поставить на место носатого красавчика. Профессор не знал, что очнулся от пьяного, тяжёлого сна не сам, а от поцелуя "брата" в уголок губ, такого целомудренного и… страстного поцелуя мужчины. – Что же, рассказывай дальше. Люблю слушать истории о разнузданных ромейских нравах, к коим не приучен я, хоть сам ромей чистокровный есть. – Подарил мне высокорожденный отец наш рабыню немолодую и некрасивую из племени Нелюдей Выра на шестнадцатилетие, ровно через год после посещения лупанария, когда сны мои обильны стали выделениями естества мужского из-за любови страстной к… далёкой и одновременно близкой, но абсолютно недоступной женщине единой. Теперь Карра, так зовут рабыню сию, состарилась и не удовлетворяет меня боле. А с появлением твоим, о высокорожденный брат мой и Господин, та женщина, кою любил я, обрела счастье законное, коего лишена была по причи… Нет, прости меня, Господин, но и под пыткой едва ли выдам я имя светлое замужней патрицианки сей. – Так у тебя, Квотриус, ничего не было с той, любимой? – Нет, и не могло быть, ибо я есть полукровка грязный, она выкорожденная патрицианка суть, разделившая Пенаты и Лары свои с супругом после заключения Союза. – А почему ты не можешь разделить ложе с рабыней помоложе и покрасивее? – Сие лишь потому, о высокорожденный брат мой и Господин Северус, что отец, будучи Господином дома, не желал излишне растлевать меня до заключения Союза, коему, кажется, в жизни моей не бывать. Но суть главная есть… – Квотриус мило покраснел и опустил глаза, – не я люблю чужие вещи. – Последнего не понял я, а именно, о коих вещах говоришь ты, я же о рабынях речь вёл. Однако сие забота не моя. Что же, основам обращения с женщиною обучен ты, разврата продажного в лупанарии не любишь. Да ты идеал истинный человека целомудренного молодого, Квотриус! Признаюсь, удивлён твоим рассказом я. Так, значит, любишь мачеху ты? – О высокорожденный брат мой и чародей, не могу я солгать тебе, как соделал ты сие в отношению меня, грязного полукровки. Ибо когда спишь, не можешь ты ни видеть, ни слышать, ни чувствовать… чужие губы на своих, как и любой обычный человек. – Что?! Что ты сказал о губах?!? Кто посмел прикоснуться ко мне, спящему?!? – заорал Северус, догадываясь… Кто. Это. Сделал. – Высокорожден… – Молчать! Рот на замок! Это… сделал… ты, Квотриус?!? Братик-извращенец замолчал, вновь униженно ткнувшись лбом и носом в пол. Потом он тихо заговорил таким колдовским, завораживающим голосом, что даже очень злой профессор не сумел прервать его: – Но скажи, поведай, как прочёл ты мысли прежние мои, уж ушедшие? Да, любил её я до ночи сей, а ныне не люблю более, словно чувство, долгие годы терзавшее и мучившее меня, любовь страстная к высокорожденной, но опальной патрицианке Веронике Гонории, выжжено было тьмой и духотой страшной, безлунной, безветренной ночи сей. Теперь сам не знаю, что творится в сердце моём, но влюблён я вновь… – Хватит, Братик. Перестань бредить наяву и подумай сам. Ну как может ночь единая прервать любовь всей жизни? Что с того, что жара, безветрие, безлуние?.. Разве то была первая таковая, пусть и странная, ночь в твоей жизни, Квотриус? – Она была с отцом и стонала от наслаждения и страсти. Они оба стонали, а потом стали кричать! Как было выдержать таковое бедному влюблённому сердцу моему? Молил я богов о смерти, но остались они глухи к стенаниям моим, и тогда понял я, что полюбил другого, впервые в жизни возжелав объятий и поцелуев мужчины! Понимаешь ли ты, Северус?!? Увы мне, наговорил я лишнего, много лишнего. Квотриус вновь поклонился перед сводным братом, моля его о прощении за вырвавшиеся против желания слова, а, может, именно благодаря этому чувству, сжигающему его сердце и душу. – Встань, брат мой Квотриус, и никогда, ни разу боле не заговаривай со мной о бредовом своём новом… увлечении… Это ведь твоя опочивальня? – Да, высо… – Не желаю я более оставаться в ней, ибо принадлежит она тебе, Братик, и я вовсе не горю желанием выгнать из неё тебя. Желание моё таково. Дабы выделили опочивальню мне, как можно далее от твоей и от супружеской тоже. Привык проводить я время спокойное, ночное за чтением свитков, а под утро спать часа по четыре, не более. Приведи рабов, кои обустроят спальню мою. Ступай, Квотриус. Что стоишь? Поторопись же. – Высокорожденный патриций и Господин мой, дозволено ли мне будет благорасположением твоим великим и милостивым остаться в опочивальне своей? – Эк загнул, как перед Кесарем. Вот уж лебезит, и впрямь, не более, чем ничтожный полукровка, извращенец тот ещё, – подумал Северус со злостью. – Да, брат-бастард, можешь ты после выполнения поручения моего убираться к себе и не заботиться, что я выпру тебя из этой конуры, – специально на грубой народной латыни с издёвкой произнёс Снейп. Братик упал на колени и пополз по направлению к ногам Северуса, не поднимая головы, с явным намерением обхватить их или проделать что-либо более гнусное, например, облобызать пыльные туфли. – Эй, что это ты задумал?! А ну, встать! – Позволь, позволь, о высокорожденный патриций и Господин мой, облобызать сандалии твои за милость ту бесценную, кою проявляешь ты ко мне, брату–бастарду. Да не отошли меня в камору для рабов, о высокорожденный, единокровный брат мой! – Да не отошлю, не отошлю, сказал же, можешь выметаться. И хватит ползать за мной по всей своей опочивальне. – Всё же моей? – Нет, ну сколько можно переспрашивать! Сказал же, живи здесь, спи со своей Каррой в надежде на то, что отец наш узрит недовольство твоё ею и подарит тебе приятной внешности молодую бриттку. Могу я даже распорядиться на счёт сей и устроить смотрины тебе… – О, нет! Господин мой и брат, не нужна мне никакая женщина боле, ибо влюблён я в мужчину, и уж признался тебе в сём. – Вот ещё новости! Очевидный наследник и, ясное дело, продолжатель рода, не мне же этим заниматься, на моих глазах превратился в гея, – растерянно подумал Северус. – А как же все следующие поколения моего рода? Как же я, в конце концов? Да ладно, этот Квотриус бисексуал, раз спал сначала с женщиной. Значит, к женщине и вернётся, когда эта дурь пройдёт, – уже спокойно домыслил Снейп. Квотриусу же он сказал примерно то же, но иными словами: – О, Братик мой, позволь напомнить тебе, что ты, как я предсказываю, продолжателем рода Снепиусов станешь, значит, женят тебя на недоброкачественной патрицианке некой. Может, будет она вдвое старше тебя и страшна, как инфери, но заключишь ты с ней Союз, да объединишь Пенаты и Лары. – Думать о женщине невозможно сейчас мне, о, высокорожденный патриций и Господин мой, брат, Северус, как прекрасно имя твоё! – Имя как имя… Но не станешь ты мужеложцем, а ежели и станешь, то лишь на срок недолгий, дабы похоть свою удовлетворить. – О, не похоть сие отнюдь, поверь иль прочитай мысли мои, но любовь великая, ибо мужчине прекрасному сему отдаю я и сердце, и душу в распоряжение… Лишь бы изволил принять он дары скромные мои… – Да ещё не знает он о страсти твоей к нему, а ты уже ползать за ним готов, как ныне ползаешь за мной? Северус прямо-таки чистосердечно изумился силе толком не известного ему чувства, такой вот, неправильной любви. Любви до откровенности непосредственной, поэтому очень даже чистой, но ещё не разделённой. – Он просто, наверное, стеснителен и не говорил ещё со своей пассией, – с лёгкостью решил забывчивый профессор. – А достоин ли мужчина сей принять твои, столь щедрые дары? – на всякий случай спросил он в пол-голоса, вкрадчиво. Брат, всё ещё стоящий на коленях, вдруг поднял голову, и Северус в который уже раз поразился его неизъяснимой кельтской красоте: белизне кожи, алости пухлых, небольших губ и ярко блестящим сейчас, чёрным, как у самого Снейпа, глазам. И вовсе не мёртвыми они были, не глухими и пугающими чернотой затягивающих омутов, как у Северуса, а живыми, источающими свет, словно отражалась в них такая великая любовь, о которой профессор и не слыхивал. И эта любовь, все эти дары, предназначались, кажется… Да нет, не может такого быть. Он, Сев, ошибся. Переутомление, голод и масса иных неблагоприятных факторов. – Встань же, Квотриус, хватит элегий Амурусу не знаемому твоему, займись лучше делом, ибо не собираюсь я проводить ночь сию в опочивальне твоей, – просто и доступно заявил Северус. Он старался не задумываться о том, что увидел в глазах Братика и мельком прочитал в его разуме, потому-то и поддел его словами о ночи. Да это же просто смешно! Такая блажь!..