Неаполь и вино

let your heart hold fast — fort atlantic

Всё начинается в день, когда Гарри обнаруживает огромное пятно от пиццы на своей любимой футболке. Или, возможно, всё начинается раньше, но ему больше нравится думать, что всё начинается именно тогда. Он бредёт по улице, капли воды с его волос падают на одежду, а за его спиной большой черный чехол с гитарой. Края его брюк пачкаются в грязи, когда состояние его души больше похоже на состояние разбитой посуды. Гарри забегает в один из домов, оставляя капли воды на красивом паркете. — Лу, я пришел, — кричит он, поднимаясь на второй этаж, и, что ж. Гарри сидит дома у Луи — своего лучшего друга, — забравшись на кровать прямо с ногами, и хватает сигарету с тумбочки. После нескольких неудачных попыток она зажигается. Возможно, сигарета, которая вот-вот потухнет, могла бы стать метафорой к его жизни. Её затухающий огонь похож на то, как умирают звёзды, превращаясь в чёрные дыры. По радио крутят старые песни, пробуждая в нём желание взять гитару, чтобы сыграть что-нибудь из репертуара The Beatles. В любом случае, он начинает дрожать из-за промокшей одежды, липнущей к его телу, и холодного ветра, дующего на его лицо из открытого окна. Он пытается сделать колечко из дыма, и именно тогда в комнату входит Луи. Широкая футболка свисает с его плеч, испачканные домашние брюки свободно болтаются на бёдрах, а каштановые волосы лезут в глаза, путаясь и заставляя его мило морщиться. «Как котёнок», — думает Гарри. Он хочет прижать его к себе и обнимать, вдыхая аромат его волос, но он ничего не делает. Его руки бессильно лежат по бокам, когда он просто пялится в телевизор. Это не первый раз, когда он думает о Луи, но первый раз, когда замечает это. Гарри чувствует себя так, будто его пропустили через кухонный комбайн. Он — пыль на щеках Луи в жаркий летний день посреди атлантического океана. В любом случае, Луи падает на кровать рядом с ним, улыбаясь своей лучшей улыбкой. Гарри может видеть его белые зубы, и никто не будет винить его за то, что он хочет поцеловать Луи в уголок его губ. Гарри просто прижимает колени ближе к своему телу и сглатывает. — Ты сегодня рано. Хочешь покурить? — спрашивает Луи, кладя свою голову на плечо Гарри, и Гарри пытается не дышать слишком громко. Голос Луи высокий, но вместе с этим и мягкий, как ветер тёплым весенним днем или как мягкий летний дождь в то время, когда заходит солнце. Гарри просто пожимает плечами, как всегда не отрывая взгляда от передачи про пингвинов. Луи похож на пингвина. — Почему бы и нет, — вместо всего говорит он, вытирая жирные от пиццы руки о свою любимую футболку. Это пиздец. Луи поднимает свою кожаную куртку с пола, доставая из кармана косяк и протягивая его Гарри. На самом деле он стал совсем сырым из-за дождя, который идёт на улице (даже куртка Луи все ещё мокрая), и вряд ли зажжется. Гарри знает это, но ничего не говорит. Только рассматривает кольцо в языке Луи, его домашние штаны с дырками на коленях и его светлую футболку с изображением рок-группы (Гарри даже не сомневается, что это одна из его футболок). Она вся в пятнах, и эти пятна похожи на Гарри. Было бы здорово быть пятном на футболке Луи, особенно когда она так красиво сидит на нём, подчёркивая сильные руки. Они сидят так пару минут. Луи громко дышит, пытаясь зажечь косяк спичками. Его ноздри раздуваются от напряжения, а Гарри смотрит на него и делает затяжку, находя это смешным. — У меня есть зажигалка, если хочешь, — говорит он, спустя какое-то время. Его голос сиплый и срывающийся в конце. — Серьёзно? Так чего ты молчишь? Гарри хихикает, смотря на изогнувшиеся брови Луи. Он поджигает сигарету между его губ, мечтая целовать их ночи напролет, а днём путать пальцы в его волосах. — Ты был смешным, — только отвечает он. Луи бьёт его ладонью по бедру. — Ты просто пиздюк, — говорит Луи, и Гарри только пожимает плечами. Он смотрит на дождь, бьющий по подоконнику, и его взгляд холодный, как треснувший лед. Радио барахлит, когда играет лёгкая французская песня. Гарри достает свою гитару из чехла, откидывая его немного дальше. — Я сыграю что-нибудь, а ты подпевай, ладно? — спрашивает он, туша косяк в пепельнице. Луи кивает головой, увлечённый каплями дождя. Гарри начинает играть нежную мелодию, и Томлинсон придумывает к ней слова на ходу. Что-то о сигаретном пепле и темноте. То, что Гарри любит. То, что близко для него. С Луи он чувствует себя так, будто он в темноте, но на самом деле он всегда искал спасение именно там. Они сидят так ещё немного, дожидаясь окончания дождя, и Гарри записывает слова для новой песни на своих коленях. Гелевой ручкой, которая обязательно сотрётся, но это неважно. Гарри никогда не забывает то, что ему нужно. Луи засыпает, положив голову на его колени, когда по телевизору снова показывают передачу про пингвинов. Гарри вздыхает. — Эй, Лу, — шепчет он чересчур нежно, перебирая волосы Луи рукой. — Мне пора. — Нет, — бурчит Луи, цепляясь за него руками. — Останься. Побудь со мной. — Я обещал Джемме прогуляться с ней в парке сегодня, ты же знаешь, какой она бывает. Луи надувает губы, но ослабляет свою хватку. Его глаза закрыты, и Гарри чувствует, будто легкие что-то сдавливает. Ему не хватает воздуха, и это похоже на паническую атаку, но он просто целует Луи в лоб, тихо закрывая за собой дверь. Когда он наступает обувью в лужу, в ней видится отражение звёздного неба. Всё становится немного сложнее, когда он понимает, что влюблён в своего лучшего друга.

***

— Хей, — слышит Гарри над собой, в день, когда чувствует себя опустошенным. Он лежит прямо на газоне, мокрая трава пачкает его куртку, и ранняя осень, наверное, не лучшее время для того, чтоб сидеть на сырой земле, но Гарри всё равно. Сырость — это часть его жизни. Что-то вроде шоколадной глазури для кексов в кондитерской или моря для рыб, но менее приятное. На секунду Гарри думает, что это небо говорит с ним. Возможно, оно хочет сказать, что он был полным придурком и что ему пора перестать курить так много, но, в любом случае, это оказывается просто Луи. — Ты пойдёшь на физкультуру? —спрашивает он у Гарри. Его губы сухие и потрескавшиеся, волосы растрёпаны, а под глазами синяки. В руках он держит пластиковый стаканчик с кофе. Он обжигает его горло и руки, но совсем не греет, и Гарри может только догадываться, что, возможно, внутри него находится ливень. Штормовое море и лужи бензина, в которых умирают киты. Ничто не может согреть его из-за этой сырости. — Ну, я взял форму, — отвечает Гарри. Его волосы собраны в пучок, и он пережевывает свой чёрствый сэндвич. Если бы Гарри был в настроении, он мог бы придумать кучу тупых метафор и сравнений своего настроения с подгоревшим куском хлеба, вроде тех, где он скажет что-нибудь про рваную одежду или про картины маслом, но Гарри не в настроении. Луи улыбается ему, присаживаясь рядом. Он допивает кофе, когда он уже совсем остывший, и выкидывает пластиковый стаканчик, откидываясь на спину и смотря на небо. Сквозь плывущие по нему облака он замечает лучи солнца и лазурную бесконечность, поглощающую до остатка. — Давай уйдём с последних пар, не хочу писать сочинение по литературе, — просит Луи, кладя руки на свой живот. Он закрывает глаза, ресницы оставляют размытые, как акварель, тени на его лице, и, несмотря на лёгкую улыбку, его губы плотно сжаты. Луи выглядит грустным. Гарри понимает это, потому что внимательно изучает его профиль. — Ладно, давай уйдём. Что мы будем делать? — спрашивает Гарри. Луи только улыбается в ответ. Его улыбка яркая и солнечная, а волосы спутаны на макушке. Он хрустит костями. — Не знаю, — отвечает Луи и пожимает плечами. — А что бы ты хотел сделать? — спрашивает он и смотрит на Гарри ещё несколько мгновений с нечитаемым выражением лица, а потом встаёт, отряхивая брюки от зелёной травы. И Гарри хотел бы написать песню об этом. Возможно, много песен о Луи, который выглядит почти таким же несчастным и разбитым, как и он сам, но Гарри не знает, готов ли он подпустить Луи достаточно близко. В смысле, ближе, чем просто лучшего друга. Он предпочитает ожоги, которые остаются от сигарет, больше, чем ожоги, которые остаются от людей. Раны на сердце не заживают, он знает об этом довольно хорошо. — Хм, не знаю, — думает Гарри, оглядываясь вокруг. Людей совсем нет, и Луи только молчит. Его рука зудит в жажде достать сигарету из пачки в кармане. — Я хотел бы поехать к морю, — наконец говорит он. Томлинсон пялится на него пару секунд, прежде чем улыбнутся, показывая белые зубы. Гарри так и не зажигает сигарету, чтобы запах, исходящий от Луи, не пропадал. Обычный дешевый одеколон, свежая выпечка и смородина, кислинку которой почти можно почувствовать на языке. Так пахнет Луи.

***

Они приезжают в другой город и выходят из электрички, когда сильный ветер обдувает их лица, делая щёки Луи нежно-розовыми. Он держит бутылку вина в одной своей руке и разбитый телефон в другой. Нос Гарри ледяной, а его глаза кажутся более тусклыми, пока солнце закрыто тучами. Луи смотрит на него, и сердце Гарри буквально стучит в ушах. Он хочет вжаться в себя и исчезнуть. В такие моменты он думает, как здорово быть страусом. Ты можешь просто спрятать голову и притвориться, что ничего не случалось. Если бы у Гарри был выбор, кем стать, он обязательно стал бы страусом. Никаких банкиров и кинозвёзд. Он стоит так ещё пару минут, пялясь на Луи в ответ, и, прежде чем замерзает окончательно, Луи отдаёт ему куртку. Это совершенно глупая, тонкая куртка, лишь легко накинутая на плечи Гарри. Он фыркает, но впервые за долгое время чувствует, что ему тепло. Это не обжигающее внутренности тепло, похожее на лесной пожар, а скорее тепло, подобное огню, о который греют руки подростки, ночующие в палатке у озера. Асфальт под их ногами мокрый, а руки Луи холодные, и на его шее выступают мурашки, но это не беспокоит его. Гарри окидывает взглядом дорогу, по которой они идут, витрины магазинов, небо, утонувшее в облаках, и всё вокруг кажется ему светлее. Это чувствуется так, будто всё это время он смотрел через чёрно-белый эффект, а сейчас может увидеть то, насколько яркий мир вокруг. Он смотрит прямо в глаза Луи, и чувство лёгкости проходит по его телу, не оставляя его ни на секунду. . Они приходят на пляж ближе к закату, когда солнце уже собирается исчезать. Луи садится на мокрый песок почти сразу, открывая бутылку вина ножом. Гарри садится рядом с ним, собирая свои волосы в хвост. Его ресницы дрожат от ветра и от того, как легко Луи касается его шеи своими пальцами. — У меня осталась последняя сигарета. Хочешь разделить её? — спрашивает Гарри, когда Луи кидает маленькие камушки в воду. Чайки кружат над ними, волны шумят у их ног. Луи кивает Гарри, легко улыбаясь. Гарри украл эти сигареты у отчима и знает, что ему может влететь за это, но Луи любит, когда что-то обжигает его горло и оставляет горечь внутри, такую, что сравнится только с горечью его души. А Гарри готов сделать всё для того, чтоб Луи чувствовал себя счастливым. Томлинсон закуривает и выпускает кольца дыма, Гарри фыркает, скрещивая руки на груди. Он пытался научиться делать кольца примерно два месяца, прежде чем у него вышло, но Луи научился делать их почти сразу. Показушник. Когда он передаёт сигарету Гарри, в его горле чувствуется вкус свободы. Где-то среди обжигающего сигаретного дыма и алкогольного привкуса, он там. Это то, что излучает Луи. Свободу. Пепел попадает на футболку Гарри. Она чёрная и немного растянутая, открывающая вид на его татуировки и похожая на одну из домашних футболок, в которых приятно засыпать, а не курить крепкие сигареты. — Почему ты такой грустный сегодня? — спрашивает Гарри, когда Луи начинает пить вино прямо из горлышка бутылки. Джинсовая куртка Луи висит на плечах Гарри, согревая его и заставляя спину зудеть. Он пожимает плечами в ответ. — Просто начал чувствовать себя… Несчастным? Я не знаю, нужное ли это слово, но в последнее время у меня много хлопот, да и мы с Элеонор начали часто ссориться. Гарри вздыхает. Элеонор была девушкой Луи последние полгода, и, на самом деле, это было больно. Она всегда была милой и общительной, и Гарри знал, что он не должен ничего делать, поэтому он только надеялся. — Знаешь, иногда я думаю, есть ли вообще счастье? — продолжает Луи. — А если и есть, то как понять, где оно находится? — Хм, а ты в шкафу искал? — спрашивает Гарри, улыбаясь. Он ложится на песок и смотрит в небо, их с Луи локти соприкасаются. — Наверное, его там нет. — Тогда, может быть, оно в твоих брюках? — Боюсь, что и там его нет. И, знаешь, я думаю, может быть, счастье - это что-то, что осталось в прошлом? Ведь только оглядываясь назад понимаешь, что раньше был счастлив. — Возможно, — отвечает Гарри. — Я думаю, счастье — это просто маленькие моменты, которыми ты наслаждаешься. — Да, как тот день, когда ты впервые готовил для меня блинчики с мёдом, — говорит Луи. Он улыбается нежно, словно лучи солнца, и в уголках его глаз появляются морщинки, похожие на паутину. — Мне было восемь, и они подгорели, Лу. — Да, но я был счастлив, — отвечает он. — Здорово было бы попробовать их снова. — Тогда я приготовлю тебе подгоревшие блинчики, как только мы вернёмся домой, — шепчет Гарри, и смеётся, когда Луи ложится на его колени. Они допивают вино, наливая его в пластиковые стаканчики, и Гарри гладит голову Луи своими руками. Единственные звуки, которые они слышат, — шум волн и завывание ветра. Это один из тех дней, которые Гарри хотел бы сложить в несколько раз и спрятать в карман своего пальто, чтобы в дни, когда ему снова будет одиноко до дрожи в костях, возвращаться сюда, где нет никого, кроме него, Луи и осеннего моря. — Спой для меня на немецком, — просит Луи. Его голос сонный и хриплый. И, конечно же, Гарри, ослеплённый светом солнца, отражающегося в молочной коже Луи, начинает петь. Его голос надрывающийся и сиплый после всех сигарет, которые он выкурил, а его руки дрожат. Эта песня одна из тех, что он написал, скитаясь внутри себя и того, о чём он мечтает. Путешествия по Франции автостопом, рваная обувь и печенье, которое он сворует в какой-нибудь уютной булочной, экономя деньги. Радостные лица детей на улице, играющих в прятки, шелест деревьев, кошка, спящая на синей крыше под лучами тёплого солнца. Гарри научился видеть красоту в мелочах. В старых книгах, заброшенных домах и разбитых бутылках вина. Но он не научился находить красоту в себе. Об этом его песня. Об этом вся его жизнь. Когда Гарри заканчивает петь, он вздыхает, чувствуя пальцы Луи, обхватывающие его руку. Холод пробирает до костей, но Гарри никогда не боялся холода. — Очень красиво, — говорит он. — Я будто слушал историю о мальчике, которому сложно дышать, и сердце которого разбито утратами, — добавляет он, закрывая глаза. На его глазах мечтательная улыбка, а сердце Гарри гудит. Луи даже не представляет, насколько он прав.

***

Они приходят домой к Луи, падая на кровать, когда от них пахнет вином и дымом. Щёки Луи красные, и он улыбается, оборачивая свои руки вокруг талии Гарри, утыкаясь носом в его шею. — Есть кое-что, что я хочу сказать тебе, — говорит Гарри и Луи внимательно смотрит на него. Гарри кажется, что он мог бы утопиться в его глазах, и это заставляет его задержать дыхание. — Беги от людей в Неаполь и живи в искусстве, в боли поэтов, художников и музыкантов, в боли других людей, но не в своей. Луи улыбается, смотря на него. — Я люблю стихи Аллена Гинзберга. — Да, он так сильно любил писать. — И мужчин, — шепчет Луи. Гарри смотрит на него, раскрыв глаза. Луи только пожимает плечами. — Он был свободен, мог любить мужчин, пить, и никто не указывал ему, что это неправильно, ведь он был слишком хорош. — К чему ты говоришь это? — Иногда я не чувствую себя свободным, Хазза, — шепчет он, так, будто рассказывает секрет. Пальцы на его ногах подгибаются, а дыхание учащается. — Что именно ты имеешь в виду под «свободой», Луи? — Я не уверен. Мне бы просто хотелось сбежать ото всех и жить в маленьком домике у моря, и танцевать под звёздами с человеком, который меня любит, но я даже не уверен, что такой есть. «Я», — мысленно кричит Гарри. — «Посмотри на меня, я тут, я всегда рядом с тобой». Они лежат на кровати, замерев, как раз тогда, когда телефон вибрирует в кармане Луи. Он достаёт его в тот момент, когда губы Гарри находятся в опасной близости к его уху. «Я соскучилась, приходи», — написано в сообщении. Луи читает его без единой эмоции на лице и блокирует телефон. — Итак, думаю, мне пора, — говорит он, улыбаясь. — Что, вот и всё? Уже оставляешь меня ради кого-то другого? А как же наши будущие дети? — спрашивает Гарри с насмешкой, но в его голосе читается горечь. Почему ты уходишь? Я не достаточно хорош для того, чтоб остаться со мной и обниматься до рассвета? — Любовь превыше всего, Хазз, — отвечает Луи, щёлкая его по носу. В любом случае, Гарри всё равно. Или он пытается убедить себя в этом. Единственное, что он знает, это то, что тепло, исходящее от Луи, не было обманчивым, и они оба почувствовали это. Гарри знает, что Луи тоже стало теплее. Возможно, если бы он определял свою жизнь оттенками синего, то этот день был бы светло-лазурным, несмотря на то, что остальные дни были цвета индиго. И Гарри боится этого. Хуже всего, когда тебя вытаскивают из тени на свет, а затем снова толкают в темноту. Он понимает, что смотрит на удаляющийся силуэт Луи, тогда, когда поднимает звенящие ключи с пола. Плевать. Гарри чувствует лишь пустоту внутри себя. Поглощающую его черную дыру, не оставляющую ничего в целости. Бушующее море и свирепый ураган. Вместо того, чтобы что-то сказать, он машет рукой на прощание.

***

Гарри сидит у себя дома, на старом диване в окружении грязных вещей, пластиковой посуды и коробок пиццы в ногах, когда слышит звонок в дверь. Его волосы растрёпаны и выглядят, как воронье гнездо, пока синяки под его глазами похожи на ночное небо, и он чувствует себя разбившимся вдребезги. Он подходит к двери, почёсывая свой живот. Его колени дрожат, а в горле зудит. Когда он открывает дверь, за ней стоит Луи. — Привет, — говорит он, и его голос срывается в конце предложения, когда он смотрит на Гарри. Его ресницы мокрые, кеды порваны, а глаза красные. Сердце Гарри внезапно начинает болеть. — Что случилось? — спрашивает он, пропуская Луи внутрь. — Мы с Элеонор расстались, — отвечает Луи. На его лице грустная улыбка, его губы пересохли. — Ох, — Гарри выдыхает, когда они садятся на диван. — Мне очень жаль, — говорит он, обнимая Луи. Его волосы мягкие, а от его шеи пахнет лавандой. Гарри закрывает глаза, представляя, что он стоит у берега моря. — Она никогда не интересовала меня, на самом деле, — шепчет Луи. Из его глаз текут слёзы, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Гарри отстраняется, смотря на него. — В смысле? — спрашивает он. Руки Луи дрожат. — Думаю, я гей, — отвечает он, всхлипывая. Его зубы стучат, когда он плачет. — Никто не примет меня, Гарри. Никто не полюбит меня таким. — Я полюблю, — говорит Гарри. Он смотрит на Луи не моргая, со всей серьёзностью на лице, и чувствует страх в своём животе, заставляющий его руки трястись. — Я всегда любил тебя, Луи. И всегда буду. Томлинсон смотрит на Гарри, и его взгляд мечется, останавливаясь на губах. Он облизывается, и Гарри сглатывает, пододвигаясь ближе к нему. В какой-то момент они преодолевают расстояние, разделяющее их, и разрушают стены между ними. Их губы соприкасаются, и если Гарри думал, что раньше он был не в порядке, то это не правда. Он не в порядке сейчас. Щетина Луи колет его щеки, и кожа под его руками шероховатая, но Луи целует так мягко, как луна могла бы целовать солнце при встрече, и как летний дождь мог бы целовать засохшую землю. — Я люблю тебя, — говорит Гарри, когда выдыхает в губы Луи, и он продолжает говорить это, когда целует его голые плечи, когда Луи снимает свою футболку и когда слёзы льются по его щекам. «Я люблю тебя», — это всё, что он когда-либо хотел сказать Луи. Но Луи не говорит ничего в ответ. Утром, когда Гарри просыпается на том же диване, где они уснули вчера, Луи нет рядом с ним. Немного позже он узнаёт от мамы Луи, что он уехал в Италию. Гарри оказывается сломлен больше, чем когда-либо раньше. Беги от людей в Неаполь и живи в искусстве, в боли поэтов, художников и музыкантов, в боли других людей, но не в своей.