куколка

Когда я понял, что проснулся? Точнее — когда именно, в какой момент начал подозревать, что не просыпался никогда? Или наоборот — никогда не засыпал. Всё так запутано, стрелочки на часах отстукивают время назад. Так заведено. Так заведено. У меня в спине есть дырка. Красивая такая, ажурным золотом обита, скважинка, как замочная. Он вставляет в неё свой чёртов золотой ключик, проворачивает медленно четыре раза: вжжжжжжх, вжжжжжх, вжжжжжжх, вжжжжжжх. Что-то в механизме щёлкает, время снова в привычном ритме течёт назад. Говорят — он был богом. Выдуманным кем-то, конечно, неумелым и совсем бездарным, но всё же богом. Потом устал, обленился, обзавёлся шикарно-каменным сердцем и понёсся прожигать свою вечность к людям. Кем был я до этой встречи? Пустым местом? Человеком? Кумиром миллионов? Камнем у придорожного отеля? Я не помню. Я не знаю, был ли я на самом деле. Он вынимает свой золотой ключик, садится передо мной на корточки и бесконечно смотрит в глаза. Весело смотрит, ему хочется играть. Вечный ребёнок, забывший, что был богом. Имеющий право на жестокость, как все дети. И, как все дети, не знающий о жестокости. — Просыпайся, куколка Чунхён! Сегодня ты станешь бабочкой. Смеётся, заливисто, завидно. Это такая игра слов, подмена понятий. Он обожает такие шутки. — Просыпайся, куколка. Расскажи мне стишок? И голову так на бок склоняет, просит, капризничает немного. Вредный мальчишка. Всего лишь мальчишка. Я разгибаю затекшую от бесконечной ночи в коробке спину, вытягиваюсь в струнку, проворачиваю алюминиевые суставы и, конечно, читаю стишок. Много стишков, одинаковых и банальных, в особом ритме, почти как пульс. Видать, я много писал до этой встречи. Он слушает, хлопает в ладоши, вскакивает и носится по комнате — пять целей в секунду, вечно всё забывает, всё роняет — нелепый. — Одевайся, куколка. Погуляй со мной. Снова капризно надутые губы, куколка послушно натягивает широкие штаны, футболку и ветровку. Куколка послушно завязывает мальчишке шнурки, улыбается дежурно и мягко — давно выучился. Говорит мало, говорит Очень Важные Слова — именно то, что мальчишка хочет слышать. Я не умею делать не то, чего от меня ждёт выдуманный бог. Он смеётся много, я забываю, что у него каменное сердце и что я сам напичкан шестерёнками и гайками, что у меня стеклянные глаза и ресницы на одном глазу постоянно отклеиваются. Мы говорим о том, как славно было бы быть живыми. Как славно было бы быть живыми. Как славно. Живыми. Болеть, ходить к стоматологу, не высыпаться, выбирать невкусные блюда в ресторанах, чихать по весне, пугаться крови из носа... Пугаться хоть чего-либо. Быть живыми до отвращения, чтобы потом, конечно, умереть и быть забытыми. За то понимать, что мы — "были". Случились, сбылись. Мне хочется, чтобы эта штуковина внутри, в грудной клетке, пластиковая и совсем по форме не похожая на сердце — я знаю, я вынимал — чтобы она болела. Знать, что такое любовь. Он, мой вредный мальчишка, постоянно трещит про эту любовь, поёт, поёт смертельно красиво, мне даже кажется, что щемит где-то. Но потом во мне кончается завод, время сползает на обочину и волочится, волочится бесконечно-долго, не вперёд и не назад: как пьяный и убитый горем папа пытается вернуться в дом, который сгорел дотла. Во мне кончается завод, кончаются стишки, он кладёт меня в коробку и закрывает крышкой. До следующего момента, когда ему станет скучно. Я лежу, смотрю в пыльный картон, закрывающий мой маленький мирок от всего сущего. И понимаю, что это сон, ужасный сон и пора бы проснуться. Только не выходит. Это сон, в котором малышке Ёсобу слишком нужен друг. И кто я такой, чтобы предать того, кто меня создал? OWARI