Hospital for Souls

Не помню как давно это началось. Я потерял счет времени. Его припадки – нечто невообразимое, неописуемое. Каждое его слово тяжело слышать. Несет ахинею, бред сумасшедшего. Хотя знаете, не ново. Глаза красные, голос хриплый, вокруг кровь. Он снова убил кого-то. В этот раз это миловидная миниатюрная девушка, в прошлый – садовник. Изувечены, искалечены. Кровь, органы, и снова кровь – моря, озера, океаны. Снова. -- Объяснишь для чего? – стараюсь быть спокойным, стараюсь не сойти с ума вместе с ним. -- Это не я, -- шепотом,-- это не я, -- громче,-- это не я! – срывается на крик, вопль. -- А кто тогда? Кто? Скажи мне! Скажи мне, кто это сделал? – хочется тыкать его носом в это, как плохого пса, -- Скажи кто и я смогу помочь -- и вновь спокойствие, хладнокровие. -- Если скажу Они придут за мной. Они убьют меня! -- кричит, орет, визжит. Истерика. Снова. В который раз за сегодня? В пятый? В шестой? Как самому не свихнуться? Как не сойти с ума? -- Тише, -- пытаюсь его успокоить, -- Пойдем, пойдем пить таблетки, а Софья все уберет. -- Киваю горничной, та кивает мне в ответ. Мы с ним удаляемся на кухню. Через минут так десять все будет чисто, служанка умелая, справится. Как ни странно все привыкли к такому.А я больше всех... Его зовут Тим. Ему шестнадцать и он сумасшедший -- шизофрения, маниакальное расстройство личности и братский синдром. Адова смесь. Врачи разводят руками, а родители кинули больного сыночка на меня. Отец -- какая-то важная шишка. Нет, мне не стыдно не знать должности человека, который полностью обеспечивает меня и моего брата. Мать-мачеха -- накачанная ботоксом брюнетка с осиной талией. Родная мама мертва -- самоубийство на глазах младшего сына. Все просто и сложно одновременно.       Мы живем в Англии, в гребанном Лондоне, точнее на самой его окраине. Там, где нас никто и ничто не найдет. Небольшой дом только для нас:для меня и Тима. Отец в Америке, то ли в Северной, то ли в Южной, не знаю-не помню. Раньше жили в США, в штате Мен, но папочка предпочел отправить нас сюда. Причина: невменяемый сын-убийца. В психушку идти не намерен ни Тим, ни, тем более, отец. Закроют обоих по моей просьбе. Двое горничных, поваров, overдохуя охраны и психиатры. То, что происходит в стенах этого дома -- тайна, секрет, безумие. Братишка, каким-то образом, находит жертву приносит ее домой , подобно псу всякий мусор, и убивает.        Я сбился со счету, так много их было. Охранники, рабочие дома, любопытные носы, жаждущие взглянуть, что за стеной и колючей проволокой -- экстремалы, такие, как эта девчонка. Маленькая, юркая -- проскочила незамеченной. Тим вышел на улицу, а дальше никто ее не видел. --Что ты помнишь? -- спрашиваю уже в тысячный раз у брата. --Ее зовут Хелен, ей четырнадцать, пришла сюда с друзьями, хотели посмотреть, что за оградой...-- я и не сомневался, что всё именно так -- я вышел на улицу подышать, а она стояла около шезлонга, возле бассейна, и разглядывала твою книгу. Я подошел к ней. Спросил кто она и что тут делает. Выложила незнакомцу все, глупая девочка, –усмехается, – А дальше пустота. Крики и визги обрывками. Ну а все остальное...-- заминается, но это даже к лучшему, не хочу чтобы он продолжал. -- Ну а все остальное я знаю и видел сам, -- понимающе киваю и прижимаю братишку к себе. -- Обещаешь, что не бросишь меня? -- недоверчиво спрашивает Тим, уже в сотый раз. --Куда же я денусь? --улыбаюсь и убираю каштановые волосы со лба,-- мы вместе с тобой в этой клетке навсегда.       Вечер наступил быстрее, чем можно было ожидать. Мы уснули вместе, проснулись -- порознь. Я в комнате, а он... Где-то во дворе, под дождем.

The fragile, the broken Sit in circles and stay unspoken We are powerless.

      Напевает на повторе. Ты прав, братишка, мы сломлены, разбиты, уничтожены. Но ты больше, больше чем я, больше чем все, чем кто-либо. Самый разбитый это ты, братишка. Хватит мокнуть под дождем, встань с земли, простынешь же, глупышка.

Глупый маленький кот По дорожке идет. Ничего не поймет, Кто за чем его ведет. Шерсть потрепана, Хвост облез. Маленький котишка, Пойдем со мною в лес? Оттуда уже не выбраться.

Лес разума, обид и лжи. Да, оттуда ты никогда не выберешься. Никогда. -- Хватит, солнце, пойдем внутрь? -- тихонько проговариваю я, пытаясь поднять Тима. -- Сначала внутрь, потом наружу, внутрь, наружу, внутрь, наружу...-- а ведь, пока не успокоится сам, не заткнешь, -- Как нож в тело.-- неожиданно говорит он. Говорит с небом. Смотрит обезумевшими, пустыми, как стеклянный сосуд, серыми глазами. Заткнись. Закройся! Не говори ни слова! Я не хочу этого слышать. Ты нормальный, верь в это! -- Братишка, братишка, мне страшно. Страшно и обидно, я никому не нужен, -- Весь мокрый, на земле, прямо у моих ног, скукоживается в позу эмбриона. Мурашки по коже, когда он становится таким, -- Забери меня отсюда, братик, они хотят меня съесть. Слезы у обоих стекают, оставляя соленые дорожки, у него по внешнему веку, переносице, у меня по щекам холодным, как лед. Больно видеть безумие. -- Пошли, я спасу тебя, -- протягиваю руку, а он все так же лежит, лежит и напевает.

Hold me close, don't let go Watch me burn! Hold me close, tell me "go" Watch me burn! Hold me close, don't let go Watch me burn! In this hospital for souls

Напевает снова и снова, снова и снова. Раз-два-три. Щелк. И он в отключке. Я поднял его, взял на руки, как невесту, и перенес за порог нашего общего дома. «Братик, -- шепчет во сне, -- я люблю тебя»       Ночь опускается медленно. Небо -- ткань, фетр, дождь -- кислота. Поистине зловещая ночь. В доме запах трупов. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Везде кровь, реки, моря, океаны крови. «Этот мир только наш, братишка» -- шепчу на ухо нежно и целую в щеку. Он спит. И пусть спит, так будет лучше. Таблетки уже не помогают ему. Он умирает, я вижу это, чувствую. Когда же ты успел стать таким? Не смотри на меня, не говори со мной. Лучше бы тебя не было. Не существовало. Нет, не тебя, нас. Я помню, когда ты был маленький -- глаза голубые, как море, чистые и ясные. Нет в них безумия. Улыбка такая нежная и правдивая, правильная. Сам мальчик -- аккуратный с виду. Его хотелось оберегать и защищать. Хрупкий маленький мальчик, где же ты? Что я вижу сейчас? Безумие. Взгляните на него! Там нет лица!

Because we all walk alone on an empty staircase Idle in the halls and nameless faces I am powerless...

Напевает сквозь сон. Снова начал сначала свою шарманку. Как же мама любила эту песню. Мать -- отвязная рокерша. Сколько ее помню, никогда не задерживала больше чем на месяц один цвет волос или какую-нибудь прическу. Мне было тринадцать, мелкому девять на момент, когда она ушла. 07.08.20ХХ -- день рождения сына. С тех пор кошмары в этот день не покидают его. Через три дня. Начинаем подготовку! Семнадцать лет. Я когда-то хотел, чтобы мне было вечно семнадцать. -- Луи, через три дня готовь людей, -- передаю я одному из охранников по рации, -- три десятка человек думаю хватит. -- Но, сэр, где мы возьмем столько людей? -- испуг, страх, недоверие и боль. -- Меня не волнует, у вас сутки, чтобы найти, и сутки на то, чтобы доставить их в дом. -- Слушаюсь! Ох, милый, на что только не пойдешь ради спокойствия, физического и душевного. « Братишка,-- сопит во сне,--спасет меня от Вас. Он сможет. Я верю в братика.» Черт.

***

-- Доброе утро!       Тим носится по этажам с беспредельным энтузиазмом. Утро сегодня и правда прекрасное. Дождь закончился и на хмурый Лондон опустились лучи августовского солнышка. Он бегает, обнимает горничных, приветствует всех и каждого, на удивление радостный. Ведет себя, как ребенок... Не к добру это. -- Отойди от двери! -- приказываю я, как только Тим достигает входного коврика. -- Почему? -- вот они, нотки смерти в его глазах. -- Наружу ты больше не выйдешь! Мы же не хотим, как в прошлый раз. -- отрезаю. -- А что было в прошлый раз? -- вопрос не кажется искренним. -- Я сказал, ты никуда не пойдешь. Мы идем пить таблетки, пока эта хрень внутри тебя окончательно не убила. -- указываю на кухню и иду в направлении Тима. -- Мы никуда не идем. Я уже убила, я убила Тима. Его больше нет, -- "Тим" заливается смехом, не его, каким-то истерическим, бездушным, -- Ты, -- он медленно поднимает руку и указывает на меня, -- следующий! Осознание, только что сказанного им, приходит не сразу. Через мгновение я на полу, сверху Тим смотрит на меня и тяжело дышит. Мы никогда не трахались, хотя он и просил, говорил, что это может уничтожить Это в нем, но сейчас передо мной не он -- другой человек, похожий внешне, но это все ровно не мой шестнадцатилетний брат. -- О господи, -- дыхание учащается, через ткань треников видно выпирающий член. Где-то на, я полагаю, местонахождении головки влажное пятно-смазка, -- давай, -- выстанывает тот, продолжая держать мои руки в своих. На глазах слезы. Он дышит все чаще, и я, невольно, сам начинаю возбуждаться. Но я не сопливый подросток, как он, я могу сдерживаться, но долго ли? -- Фрэнки, Фрэнки, Фрэнки, -- проговаривает мое имя, он явно близок к завершению.       Раз-два-три и он готов. Падает с меня на пол, бьется в конвульсиях. Что это, мать его, было? Я привык к любым его капризам и выходкам, но такое впервые. -- Я люблю тебя, -- выстанывает мне в ухо.       Одержимый идиот, чертов ублюдок. Я сиганул в ванную настолько быстро, что Тим даже не заметил. Пару движений рукой мне хватает, чтобы кончить.       Когда я успел стать таким грязным и испорченным? Когда я стал дрочить на младшего брата? Что я упустил?       В то время, как я вернулся, Тимоша уже спал на полу гостиной. Пара охранников подошли и переложили его на диван, заботливо укрыв пледом. На улице снова бушует дождь, гроза, молнии сверкают ярче самой яркой лампы.       Кружка горячего шоколада и книга в стиле мистики или ужасы. Лавкрафт подходит идеально.       Сопит, так сладко, давно такого не было. Сложно и до ужаса не привычно видеть его таким -- милым, теплым и домашним. Дождь за окном все нарастает, хотя куда больше? Книга уже порядком пугает, а шоколад остыл. Мир приобрел прежнюю зловещесть, а его лицо все такое же безмятежное. Черт. Так недолго и влюбиться.

***

--Братик! Прости меня, Братик! -- голос то срывается на крик, то сходит на шепот.       Я просыпаюсь, ну, а о увиденном даже говорить не хочется: Он стоит передо мной совершенно голый, по телу кусками волосы, явно не его, кровь, остатки органов, чья-то рвота. Боже, что снова, да? -- В ком ты?-- холодно, равнодушно, безразлично. -- Я не помню, я не помню, я не помню, -- повторяет скороговоркой, неразборчиво, тихо, миллионы раз. Бесит. -- Иди в душ -- тяжело вздыхаю и пытаюсь окончательно проснуться. -- Хорошо, -- опустил глаза, как мальчик, который разбил школьное окно мячом или его застукали за сигаретой. Но, увы, убийство, очередное, не назовешь невинным делом. Не стану разбираться кто это, нет. Надело. Сейчас нужно умыться и выйти на улицу.       Дождь уже кончился и над домом встало теплое, назойливое, яркое солнце. Лужи начинают испаряться, клубы пара, теплого и влажного, поднимаются вверх, оставляя испарину на окнах. На улице жарко, несмотря на то, что стоит август- обычно холодный.       Казалось, мир остановился. Я сел на шезлонг и залип. Банально смотрел в одну точку не весть сколько времени, пока немое молчание не нарушил Тима. Подошел ко мне, извинился снова. Легонько чмокнул в щечку и обнял, прижался, подобно маленькому котенку.

And then I found out how hard it is To really change Even Hell can get comfy Once you've settled in...

      Шепотом куда-то в ключицу. Горячее дыхание обжигает. Я не могу сказать о чувствах к нему сейчас. Нет. Я ничего не чувствую, лишь жалость. Завтра, боже мой, завтра... -- Все готово! -- передают по рации. -- Что готово? -- спрашивает Тима. -- Ничего, -- кручу головой, отрицая. -- Снова секреты, братик? -- отводит глаза куда-то назад. -- Просто завтра важный день, и я делаю все, чтобы ты был в порядке, -- после моих слов, он как-то приуныл, по щекам потекли слезы и моя яремная впадина наполнилась соленой жидкостью, обжигающей кожу, стекая вниз к пупку, щекотно.       Интересно, о чем он думает сейчас? Насколько эта Штука поглотит его? -- Прости, Фрэнки, но мы умрем завтра, -- неожиданно произносит он. Жестоко. Глаза Тима стали стальными с зеленой кромкой вокруг радужки, ресницы мокрые, а волосы растрепал теплый ветерок. -- Почему ты так решил? -- смотрю с недоумением, вытирая соленые дорожки с бледных впалых щек. -- Одень на меня смирительную рубашку завтра, -- осекается, -- и запри. Больше ни о чем не прошу, иначе мы умрем, -- смотрит на воду, пустые глаза совсем заплыли, -- И завтра ты увидишь, как я сгораю. -- плачет, закрывая губы тыльной стороной ладони. Такой уставший, такой милый, нет безумия в глазах, он настоящий.       Такое редко бывает, как теплое палящее солнце в августе.        Не знаю, что на меня нашло, но я взял его руку, соленую от слез, и поцеловал. Соль обжигает покусанные губы, его глаза выжигают душу. Смотрит с непониманием. Черт. Слишком нормален. Слишком привлекателен. Губы опухли, глаза красные. Он похож на маленькую девочку, сидящую у папы на коленях, у которой какой-то мальчик отобрал конфету или игрушку.       Не заметил, как оказался так близко к нему. Утопить его боль в вине, в крови, в поцелуе. Тихонечко касаюсь его губ, мягко облизываю шероховатую поверхность. Прикусываю его губу и оттягиваю, протискиваюсь языком, углубляя. Не сопротивляется, но и не помогает. Проворачиваю языком по часовой и против, задеваю небо, прикусываю, прохожусь по щекам и наконец всасываю его язык в себя. И вот тут он сдается, начинает танцевать с моим языком на пару, борясь за право главенствовать. Всасываемся друг в друга по самые гланды. Уж простите за обороты речи.       Воздуха катастрофически не хватает, и Тим кусает мою губу изнутри. Вкус металла режет язык, он зализывает и отстраняется, оставляя тонкую струйку слюны в воздухе между нами. Теплое дыхание обжигает щеку. Он стирает рукавом влагу с губ. Недоумение, непонимание, неловкое молчание и он заговаривает: --Тут слишком жарко. -- Но ты ледяной... -- и тут до меня доходит, --Быстро в дом! -- Что? Зачем?       Я подхватываю Тима на руки и несу за порог, сажаю на диван и бегу на кухню за таблетками. Синяя, желтая, красная, белая. -- Глотай!       Осторожно берет таблетки и кладет в рот по одной, но слишком поздно...       Тим выплевывает таблетки нахуй, глаза безумные, красные. Он бьется в конвульсиях, кричит, а я ничего не могу с этим поделать. Я стою в стороне и просто наблюдаю. -- Я убью тебя! Убью тебя! -- кричит, рыдает, его тело покрыла «гусиная кожа». Он швыряет в меня какие-то предметы -- острые, тупые-- целится в голову, не попал, хотя я даже не двигаюсь.       Он падает на колени, обхватывает их и качается, кричит и... Щелк, выключается.        Как же я не досмотрел? Не успел. Не смог. Опоздал. Должен был защитить его, уберечь. Снова охранники волокут его в комнату. Тело ледяное, но он дышит. И слава богу, пусть дышит.

Дыши, дыши, дыши, дыши...

      Пара часов до полуночи, что я делал все это время? Я не помню. Сходил с ума? По просьбе Тима, одел на него смирительную рубашку и запер в камере в самом дальнем углу подвала. Как ни странно, но я уснул, как только смог лечь... Надеюсь, завтра все будет в порядке.

***

      Проснулся я от диких визгов, это был Тима. Не долго думая, я вытащил из ящика давно заныканный револьвер. Для чего я его взял? Чтобы покончить со страданиями, моими или Тима?       Иду в подвал, а там:       Тима весь в крови, охранники, разорванные на куски, валяются вокруг него. Он смотрит на меня волчьими глазами. Как он выбрался? Черт, дверь не просто выбита, я бы сказал, он ее выгрыз.       Подходит ко мне в упор, я плотно сжимаю револьвер в кармане толстовки. Шепчет одними губами «Я тебя люблю» и кидается на меня. Стреляю прямо в сердце.

Прости меня, мам. Он умер, мам, в один день с тобой. Я надеюсь вы встретитесь. Я люблю тебя, Тим. Еще один выстрел. Все кончено.

The days are a death wish A witch hunt for an exit I am powerless... The fragile, the broken Sit in circles and stay unspoken We are powerless...