abhorrence

Лариной совсем не по вкусу то, что происходит. Ей никогда не нравились никакие общеклассные мероприятия: вылазки на природу, экскурсии, походы в театры. Большинство из этого она упорно игнорировала в течение одиннадцати лет, и теперь единственным, что стояло между ней и жизнью в гордом одиночестве, был этот чертов выпускной. Торжественное вручение бумажек с последующей пьянкой в загородном домике. Сложно представить что-то более идиотское и отвратительное. Дешевый мишурный фарс. Деньги, потраченные на алкоголь, который эти животные выблюют в унитаз еще до рассвета. Платья, которые к утру будут грязными, мятыми пятнами на полу у кровати. На Лариной тоже такое есть — кусок черной ткани длиной до колен. Траур по несбывшимся надеждам избежать этого мероприятия. Остальные девушки — модельный ряд всех цветов и фасонов. И все, как одна, выглядят шлюхами. Даже на Хованской платье — возможно, впервые за всю ее жизнь. Оно дурацки-зеленое и контрастирует с ее дурацкими рыжими волосами. Стоит признать, что это всяко лучше безразмерных цветных футболок, которыми она обычно мозолит глаза. Ларина сидит на балконе арендованного коттеджа в гордом одиночестве. Уже стемнело и теплый июньский воздух удушливо пахнет листвой. Если не прислушиваться к гулу голосов в помещении, то можно представить, что все не так уж и плохо. Если, конечно, этот гул не станет громче из-за открывшейся двери. Нет абсолютно ни одного человека, которому Ларина была бы рада, поэтому голос Ильи вызвал минимум эмоций. — Чего одна сидишь? — подвыпившим тоном спрашивает он, садясь рядом. Вместо ответа Ларина фыркает — как будто она когда-то предпочитала сидеть в компании. — Ты, Ларина, нормальная такая телка, — продолжает свой монолог парень. «Быть может,» — думает она. «Если ему не отвечать, он свалит». — Только мутная немного, ну, знаешь, слишком типа загруженная, — не замолкает Илья. — И одеваешься как на похороны, но щас вот платье надела, вроде ничего, — влажная ладонь ложится ей чуть выше колена. — Твоего мнения не спрашивала, — Ларина демонстративно отодвигается от одноклассника. — Иди, бухай, разлагайся, не знаю, Илья, просто свали. — А если я не хочу сваливать? — настаивает он. — Пизды отхватишь тогда, — озвучивает зашедшая Хованская. — Иди, в-жопу-Давыдов, съебись нахуй, тебя там обыскались уже. И Давыдов послушно уходит с балкона, поджав свой метафорический хвост. Они все у Хованской чуточку на поводу, все под каблуком, который она не носит. Хованская, для бабы толстоватой, страшноватой и визгливой, будто базарная тетка, слишком хорошо устроилась. Садится рядом, ставит бутылку шампанского на пол, из декольте извлекает пачку сигарет, оттуда — уже знакомую зажигалку с обнаженкой, и молча пихает пачку Лариной. Тут и сказать нечего, разве что: — Уйди. Это как будто Ларина обосновалась на этом несчастном балкончике, и теперь охраняет его, как свою территорию. За его пределами, правда, нет ни одного человека, которого бы хоть чуть-чуть хотелось видеть. — Ну что ты начинаешь опять, хоть игристого хлебни, — Хованская когда говорит, фырчит на шипящих будто ощетинившийся кот. — Я не пью. — А если ты не будешь пить, то как ж мы с тобой сосаться по пьяни будем, а? — гогочет рыжая, и это просто жуть как не смешно. — Если ты опять ко мне полезешь, я тебе опять вмажу, — серьезно говорит Ларина. Стоило с собой, наверное, отвертку взять, и воткнуть Хованской в мягкий живот, чтобы неповадно было. — Боюсь-трясусь, — слова тонут в бутылке шампанского, которую она прикладывает к губам, а после поворачивается к Лариной и смотрит целенаправленно в глаза. — Ну, бей. — Дура, что ли? — резонный вопрос. — Да давай, бей, не стесняйся. Ларина закатывает глаза и отворачивается — еще чего. Но тогда Хованская буквально нападает на ее губы своими, и тогда выбирать не приходится — Ларина въезжает кулаком ей по скуле — прям как в тот раз. Хованская скалит кривоватые зубы в такой же улыбке. — Слабо пиздец. Каши мало ела? Или яжку не пила? — Заткнись. — А то что? И тогда Ларина бьет снова — в этот раз сильнее, с размаху, так что саднит в костяшках. — Тоже мне, — фыркает Хованская. — Учись, — и в следующую секунду левую часть лица пронизывает тупой ноющей болью. «Какого хрена», — звенит в голове, и Ларина толкает ее в плечи двумя руками, потому что это что-то нихрена не терпимое, и кто давал ей право, и что вообще, и Хованская с агрессивным «сука» валит ее на холодный линолеумный пол. Удар по лицу, еще один, Ларина вцепляется тонкими пальцами в рыжие кудри и дергает, вызывая злое шипение, и сама скулит, как неуклюжий щенок, когда Хованская заламывает ей руки. Целоваться в разбитые губы заманчиво больно, как тыкать пальцем синяк или щупать языком ранку на десне. Вкус крови на языке, и от нее поцелуй чересчур мокрый, горчащий шампанским. Ларина все еще сжимает пальцы на рыжих волосах, но хватка слабеет с каждой новой секундой, и, когда пропадает совсем, Хованская резко отстраняется и встает, отряхивая платье. — И набухивать тебя не пришлось, надо же. Ларина тоже встает, поджав губы, тоже проходится ладонями по юбке. Ей теперь как-то ужасно стыдно, будто это была самая настоящая война, и она ее проиграла. Будто в ночь, когда всем разрешено совершать постыдные поступки, Ларина сделала что-то необратимое, дикое и ужасное. — А я вот пойду, знаешь ли, бухну после такого, — как ни в чем не бывало продолжает Хованская. — И если уделаюсь в гавно, то еще к тебе зайду. С хлопком двери Ларина остается со своим диким, необратимым и ужасным наедине, и это так холодно-неловко, что… пусть бы Хованская поскорей уделалась в гавно.