the third time

— Я бы много чего хотел тебе сказать, но не хочу, — Хосока так и вымораживает с этой тавтологии, с которой начинает свою речь Намджун на пороге его квартиры. — Моя бэйба рвёт и мечет, поэтому мне бы перекантоваться у вас. «Дожили», — думает про себя Хосок, закрывая дверь за своим другом и осознавая тот факт, что его дом начал превращаться в какое-то пристанище для беженцев. У Намджуна за плечами большой рюкзак, но Хосок тихо радуется, что это хотя бы не чемодан, как был у Чонгука. — А где мой маленький Куки? — полностью освоившись, сразу приступил к делу Намджун. «Можно я просто съеду отсюда?», — мысленно восклицает Хосок и тянет донсэна за собой, стремясь показать ему величину всей проблемы: пожалуется хоть кому-то, а то пару дней с этим монстром уже стоят поперёк горла. — Твой маленький Куки устроил на моей кровати непонятно что: я теперь туда больше спать не прихожу, вдруг этот придурок решит завалиться в постель в чем мать родила, как позавчера, — старшего передёргивает не от самых лучших в его жизни воспоминаний. Он может и согласился взять за Чонгука ответственность, но, к слову, своим нудизмом тот его только заставлял жалеть о содеянном. — Прекрати его опошлять. Он невинен, как овечка Долли. «Ну да. Конечно», — Хосок уже точно решил, что переезжает на кухню, а вот Намджун пусть спит со своей овцой, если ему так хочется. В итоге всё заканчивается тем, что Намджун Чонгуку рад, Чонгук Намджуну не очень, потому что «хён, ты мешаешь довести моего парня до нужной консистенции, а ведь он почти мне отдался», Хосок не рад уже вообще ничему, поэтому он просто отбывает на кухню пить чай и наслаждаться вечером в одиночестве. Одиночество, правда, быстро перерастает в балаган местного масштаба, когда на кухню вваливается крайне недовольный Чонгук, а за ним его надоедливый хён, которому бы заткнуться, но нет. — Я, конечно, люблю твою сестру, но сейчас всё стало рили сложно. Лучше я поживу немного с вами, педиками, а то я уже устал от того, как мне ебут мозги. Чонгук вальяжно разваливается на стуле, хлюпая кофе из кружки, которую ему услужливо протянул Хосок (просто привычка, ага), и выдает простую, гениальную мысль: — Вот поэтому, хён, лучше встречаться с парнем. Хосок с ним не согласен: он вообще готов спорить на что угодно, что так, как Чонгук, мозги не ебёт никто. Старший даже был более чем уверен, что в постели тот таких финтов не вытворял бы, хотя, если представить всё более детально… — Хён, вообще-то в дверь звонили, — прерывает Намджун навязчивые мысли Хосока, противно растягивая гласные. Хосок вздрагивает и, поспешно разогнав появившиеся в голове картины, спешит к двери, моля всех богов на свете, чтобы это была сестра Чонгука (пусть заберёт Намджуна нахер), и одновременно чтобы это был кто угодно, кроме неё (пока ещё Хосок морально не готов к женским избиениям). Шансы тут пятьдесят на пятьдесят: или да, или нет; поэтому парень особо долго не тянет и сразу же открывает дверь, на всякий случай заведомо прикрывая самые важные органы. И на барабане ячейка «нет». Хосок недоумённо разглядывает перед собой широкоплечего парня с мягкой улыбкой на губах и в фартуке. В розовом фартуке с рюшами. — Здравствуйте, я ваш сосед. Соли не найдётся? Хосок бы, наверное, так и стоял окаменелой статуей, если бы не появившийся сзади из ниоткуда Чонгук, обхвативший руками поперёк талии и злобно буркнувший «не твоего поля ягода», выбивая из колеи и соседа, и самого Хосока. — Вообще-то я не голубой, — обиженно бубнит себе под нос незнакомец и, трагично вздохнув, уже не пытается быть вежливым. — Так есть у вас соль или нет, а то рыба сейчас сгорит к хуям, а я есть дерьмо не могу. Плохо для лица. Вот так и происходит знакомство с добрым, милым Сокджином, который на вид действительно невинный ангел, в отличии от того же Чонгука, но в душе тот ещё сапожник и неотёсанный мужлан. — Тёлке нужно показать, кто в доме хозяин, или она так и будет загонять тебя под каблук. Просто приди домой, наори на неё, а затем выеби хорошенько. Тогда она сразу перестанет до тебя доëбываться, — втирает он полчаса спустя Намджуну, сидя всё на той же кухне Хосока. Сам хозяин квартиры молча охуевает от происходящего, сидя на коленях у Чонгука по причине ограниченного числа табуретов, и молится про себя, чтобы Намджун и правда послушался и свалил обратно к себе домой. И, к счастью, он слушается. Постепенно квартира пустеет, и Хосок уже готовится вдохнуть свободы полной грудью, когда Чонгук, шепнув тихое «вот мы и одни – пора ебли», снова начинает его домогаться, пытаясь стянуть с хёна одежду и затащить его в постель. Хосок вяло сопротивляется, чисто по привычке, и уже думает о том, что всё может закончиться вполне неплохо; размякает в руках донсэна и позволяет оставлять засосы на своём животе, когда раздаётся трель звонка. Хосок отбивается от Чонгука и уныло топает в прихожую, размышляя о том, как его квартира превратилась в проходной двор, а сам он докатился до того, что зажимается с парнем, который, кажется, ещё не вышел из пубертатного периода. За дверью, к его удивлению, стоит опечаленный Намджун, и выглядит он, мягко говоря, не очень. Хосок трагично вздыхает, но всё же вновь запускает его к себе, усаживая на всё той же кухне и отпаивая виски из секретной заначки. — Ну и почему ты вернулся? Намджун озадачено потирает расцарапанное лицо и отвечает на выдохе: — До выебать дело не дошло: оказывается, телки тоже бывают со стальными яйцами. Завтра куплю цветов и пойду извиняться, я же всё-таки свою бэйбу люблю. И Хосок уверен почти на сто процентов, что у него просто запрограммировано где-то в ДНК общение с последними придурками.