Я приду, когда тебе будет больно

Вечеринка у Карьедо шла полным ходом. Страны, поначалу ворчавшие на испанца по поводу его почти шантажного способа сбора, оттаяли и теперь веселились на полную катушку. Близилась ночь — вечерние посиделки за общим столом постепенно превращались в отменную дискотеку с музыкой, танцами, смехом... Однако кое-кто не спешил присоединяться к общему веселью. Альфред Джонс сидел чуть в стороне от танцующих стран. Попивая пенящуюся колу из пластикового стаканчика, американец наблюдал за своим вечным оппонентом — Иваном Брагинским. Русский явно чувствовал себя не в своей тарелке. Из-за неведомой прихоти Карьедо ему пришлось нарядиться в платье, которое мало того что было женским, так ещё и едва скрывало колени, что для Ивана, который обычно в пальто закутывался, было весьма унизительно и непривычно. Воздушное, в оборочках, платье плохо скрывало мягкое бледное тело, а яркий рыжий цвет так и привлекал к себе внимание, заставляя страны чаще обычного глядеть в сторону сконфуженного русского. Альфред наблюдал за тем, как Иван потихоньку, незаметно, продвигался к выходу из помещения, прикрываясь крышкой от канализации. Скрывала она его так себе, но пока капитуляция шла весьма успешно. Правда, Джонс не собирался давать русскому ни шанса на освобождение. В конце концов, Иван же хотел завести друзей, вот пусть и тусуется со всеми! А он, Джонс, будет любоваться этим телом... — Эй, Айвен, ты куда? — весело крикнул Альфред, вскочил с места, нетерпеливо отбросил смятый стаканчик в ближайшую мусорку и направился к оппоненту. Иван вздрогнул, как-то даже съёжился и грузно повернулся к нему. В глубине аметистовых глаз Альфред увидел гнев, досаду и даже, надо же, растерянность. — А как же танцы? — напомнил он, старательно держа себя в руках: атмосфера возле русского всегда отличалась напряжением, сегодня же она была ещё отвратительней. Если бы не клятвенные заверения Карьедо о том, что он в письме запретил Брагинскому брать с собой кран на праздник, то вряд ли бы Джонс осмелился оставаться рядом с русским дольше. Хотя... Иван мог и зубами его перекусить, с него станется! — Танцы? — прохрипел Иван. Кажется, ему было не до планов мести или вообще каких-либо планов. — Танцы, — повторил Альфред. — Ты будешь танцевать? Иван облизнул пухлые, как у младенца, губы и помотал головой. — Нет, я... я не очень хорошо танцую, — пробормотал он. — Да ладно тебе, mon chéri! — откуда-то из полутьмы залы выпорхнул Бонфуа. Возвращённый обратно во взрослый облик подобревшим после пяти стаканов виски Артуром, француз вскоре покинул англичанина. Решил, видно, не испытывать судьбу. Почти голый (что, впрочем, не было особо удивительным в случае с Бонфуа), он буквально являлся символом развязности и раскрепощённости. Схватив за руку упирающегося и шипящего что-то сквозь зубы Ивана, Бонфуа потащил его на танцпол. Иван же, вскоре поняв, что так просто от него не отстанут, сдался и позволил затащить себя в танцующую толпу. Альфред остался в одиночестве. Он прислонился к колонне и снова отхлебнул из стаканчика. Ярко-голубые глаза, не отрываясь, разглядывали Ивана. Что ни говори, а тот был весьма привлекательным мужчиной. Такой большой, пухлый... Нес­мотря на упи­тан­ность, Иван не был ни груз­ным, ни тем бо­лее жир­ным. Да, у не­го бы­ло пу­зико, а ли­цо не выг­ля­дело та­ким за­ос­трён­ным, как у мно­гих дру­гих стран. Но это не уро­дова­ло, а, напротив, весь­ма ук­ра­шало его. Джонс побаивался Ивана, но одновременно с этим он просто нестерпимо мечтал о близости с ним. Правда, к сожалению, пока это были лишь мечтания — русский был слишком сильной для него добычей, а добровольно никогда бы не согласился. — Да ты пользуешься популярностью, bébé, — томно промурлыкал Бонфуа, прислонившись к уху Ивана. Тот поморщился и недовольно проворчал: — Прекрати, Франциск! Светлые глаза француза похотливо блестели в полутьме, и это русскому не нравилось. Когда-то они с Бонфуа были лучшими друзьями, но те времена давно канули в бездонный колодец истории. Всё решил 1812 год, который стал последней каплей. — Ты всё же восстановился, mon chéri, — прошептал Франциск, и Иван дёрнулся, когда тот, не отрываясь от танцев, опустил руки ниже, на мгновение сжав его задницу. — Chic cul... Необычный ком­пли­мент был спе­ци­аль­но ска­зан на фран­цуз­ском — ма­ло кто пой­мёт. Рос­сия нах­му­рил­ся и про­мол­чал, на­де­ясь, что Бонфуа то­же пос­ле­ду­ет его при­меру. Од­на­ко это­го не про­изош­ло. — Ты просто прекрасен, mon ami mignon, — продолжил француз, пустив в голос хрипловатых ноток. Раньше они нравились Ивану, до такой степени, что иногда он даже пытался им подражать. Но сейчас они раздражали и обижали. Ухмылка же Бонфуа в сумраке казалась донельзя издевательской. Он уверенно вёл в танце, пользуясь тем, что Иван так и не сподобился выучить все эти навороченные «па», когда было время, и шептал, как ему казалось, пошлые и возбуждающие вещи: — Такой мягкий и бледный, мр! Как при­ят­но тис­кать та­кую ко­жу, мять и щи­пать её, ос­тавляя крас­ные сле­ды. А твой жи­вот? Он та­кой круг­лый, та­кой сек­су­аль­ный! Я бы очень хо­тел кон­чить те­бе на жи­вот. А ты бы хо­тел мою спер­му на свой раз­ду­тое пу­зико, а, ma belle chienne? Или пред­почтёшь как в ста­рые доб­рые вре­мена? Альфред ревниво наблюдающий за ними издалека, заметил, как вздрогнул Иван. Лицо русского на миг потеряло маску, взгляд стал беззащитным и растерянным, как у маленького, незаслуженно отшлёпанного ребёнка. Этот миг пронёсся быстрее, чем Альфред успел моргнуть, но американец всё же успел его заметить. — Эй, Бонфуа! — он направился к французу, ещё не зная толком, что собирался делать. Вдруг ему показалось, и между странами шла обычная политическая беседа? Франциск оторвался от напряжённого русского и кисло глянул в сторону Джонса. — Сейчас, ma douce, — шепнул он Ивану, а Альфред, успевший уже добраться до них и таки услышать последнюю фразу, поперхнулся. Вы­ходит, меж­ду Фран­циском и Ива­ном уже что-то бы­ло? А, мо­жет, и сей­час есть? Сне­да­емый ра­зоча­рова­ни­ем, Альфред пе­ревёл взгляд на русского. Од­на­ко тот вдруг рез­ко из­вернул­ся, избегая лож­но доб­рых объ­ятий фран­цу­за и, да­же не гля­нув в его сто­рону, быс­трым ша­гом, поч­ти бе­гом, по­кинул за­лу. — Что это с ним? — удивился Альфред, подозрительно буравя Бонфуа взглядом. Тот пожал плечами и как-то ехидно кивнул вслед Ивану. — Не знаю. Мо­жет, вспом­нил что — ис­то­рия-то у не­го на­сыщен­ная. «Уж не ты ли помогал её такой сделать?» — чуть было не ляпнул Альфред, но вовремя сдержался. Пе­ред его внут­ренним взо­ром сно­ва пред­стал Иван. Его пух­лые ноги, выг­ля­дыва­ющие из-под по­дола платья, и мо­гучие бёд­ра зас­та­вили вдруг Джон­са ис­пы­тать слад­кие му­ки фи­зичес­ко­го воз­бужде­ния. Он су­хо кив­нул фран­цу­зу, ко­торый по­нял всё да­же рань­ше са­мого американца и ти­хо за­хихи­кал, и от­пра­вил­ся в убор­ную — об­легчать ду­шу. Од­на­ко сде­лать ему это не да­ли. Ед­ва Аль­фред за­шёл в ту­алет, как ус­лы­шал ти­хие всхли­пы. В них бы­ло столь­ко го­речи и оби­ды, что у не­го за­щеми­ло в сер­дце. Ос­то­рож­но выг­ля­нув из-за уг­ла, Джонс уви­дел Ивана. Бра­гин­ский си­дел на по­лу воз­ле зер­ка­ла и горь­ко-горь­ко пла­кал, ути­рая слё­зы пух­лы­ми ла­доня­ми. Его а­ура, обыч­но весь­ма ус­тра­ша­ющая, сей­час по­сыла­ла вок­руг се­бя грустные флю­иды. Яс­но бы­ло, что Иван в пе­чали. Вот толь­ко из-за че­го? — На­до­ело, — про­шеп­тал вдруг он, зас­та­вив за­думав­ше­гося Джон­са вздрог­нуть. — Как на­до­ели эти ложь и ли­цеме­рие, — ти­хо про­дол­жил Иван, оче­вид­но, го­воря сам с со­бой. — Эти ев­ро­пей­цы... они не­выно­симы! Их сло­ва и пос­тупки пол­ны эго­из­ма. Не­нави­жу их... — А что так, Айвен? Ты будто не таков, — не вы­тер­пел Аме­рика, вы­йдя из ук­ры­тия. Им вдруг ов­ла­дело лю­бопытс­тво: что ска­жет Бра­гин­ский, уз­нав о слеж­ке? Тот не ска­зал ни­ слова. Лишь гля­нул на Альфреда ус­та­ло и расс­тро­ено, да­же не пы­та­ясь скрыть сла­бость, и при­нял­ся по­лос­кать ли­цо в ра­кови­не, смы­вая сле­ды слёз. Джонс ус­та­вил­ся на его ши­рокую спи­ну, мощ­ный зад и об­лизнул­ся. — Слышь, Ай­вен, а ты очень да­же ни­чего, — про­из­нёс он впол­не ис­крен­не. — Да, уже знаю, — хо­лод­но про­бурчал Рос­сия, ка­жет­ся, уже дос­та­точ­но хо­рошо при­дя в се­бя. — Го­вори­ли. — А что те­бе ещё го­вори­ли? — А это не твоё де­ло, не на­ходишь? — ещё бо­лее неп­ри­вет­ли­во про­цедил Иван. От его вы­сокой, пух­лой фи­гуры сно­ва за­ве­яло ве­личи­ем и опас­ностью, да­же веч­но не уме­ющий чи­тать си­ту­ацию Аль­фред по­чувс­тво­вал это. — Боль­но на­до, — про­бор­мо­тал он, не­замет­но по­дой­дя бли­же. — Ты, на­вер­ное, девс­твен­ник — та­кой аг­рессив­ный, пря­мо жуть ка­кая-то! Иван по­вер­нулся так быс­тро, что Альфред да­же не ус­пел за­метить его ма­нёвр. Он при­душен­но зах­ри­пел, при­жатый силь­ным те­лом к краю ра­кови­ны. Русский дей­стви­тель­но был мяг­ким. А ещё не­обы­чай­но тёп­лым и до оду­ри вкус­но пах­ну­щим. Но и опас­ным. Ярос­тный хищ­ник в пух­лом, рых­лом те­ле. — Те­бе не дол­жно быть ни­како­го де­ла до мо­их лю­бов­ных по­хож­де­ний, Аль­фред Джонс! — про­шипел он, гля­дя в го­лубые гла­за. Альфред не боялся его, никогда, — даже сейчас, когда они были наедине, без свидетелей, и каждый из них мог сделать с другим всё, что заблагорассудится. И это Ивану нравилось. Мало радости было наблюдать за теми, кто дрожал от одного взгляда в их сторону. «Конечно не должно, Айвен. Потому что их нет», — подумал Джонс, у которого хватило такта (и мозгов) оставить эту мысль внутри своей головы. Гроз­ный го­лос русского, тем не ме­нее, ни­как не вя­зал­ся с пе­чалью, что блестела в аме­тис­то­вых гла­зах. Уви­дев во взгля­де оп­по­нен­та ос­татки жи­вот­ной по­хоти, любопытство, лёгкую жалость, Иван чуть рас­те­рял свой бо­евой за­дор и нер­вно при­под­нял под­бо­родок. Это бы­ло фа­таль­ной ошиб­кой. Альфред за­дох­нулся, ког­да Бра­гин­ский вдруг от­крыл его взо­ру без­за­щит­ную блед­ную шею. Это выг­ля­дело так до­вери­тель­но, что американца нак­ры­ли весь­ма про­тиво­речи­вые чувс­тва — от не­до­уме­ния до вос­торга. По­вину­ясь ду­шев­но­му по­рыву, он вы­тянул­ся впе­рёд и при­жал­ся гу­бами к мяг­ко­му влаж­но­му мес­течку под под­бо­род­ком. Он по­чувс­тво­вал, как дёр­нулся ка­дык Ивана, не го­тово­го к та­кому по­воро­ту. Од­на­ко вмес­то то­го, что­бы от­швыр­нуть от се­бя аме­рикан­ца, Брагинский, нап­ро­тив, вдруг при­жал­ся к не­му силь­нее, поз­во­ляя схва­тить за пол­ные бо­ка. Альфред ед­ва не зак­ри­чал от вос­торга, вдруг по­лучив в ру­ки вож­де­лен­ный объ­ект его «мок­рых» снов. Он сно­ва и сно­ва ог­ла­живал мяг­кое те­ло рус­ско­го, пос­те­пен­но пе­рей­дя на яго­дицы. Круг­лые, ап­пе­тит­ные, они бы­ли слов­но прис­по­соб­лены для шлеп­ков и щип­ков. Аль­фред с удо­воль­стви­ем мял и тер­зал их, прис­лу­шива­ясь к по­тяже­лев­ше­му ды­ханию Ива­на. Мяг­кая неж­ная ко­жа Бра­гин­ско­го вдав­ли­валась да­же от ма­лей­ше­го щип­ка. Аме­рика ни­ког­да не ви­дел — и уж тем бо­лее не тро­гал — ни­чего прек­раснее. Этот рус­ский с вос­хи­титель­ным пол­ным те­лом, пух­лы­ми ру­мяны­ми щека­ми, тро­гатель­ной склад­кой на круг­лом пу­зе сей­час при­над­ле­жал ему и толь­ко ему. — Мой! — прохри­пел аме­рика­нец, при­кусы­вая по­дат­ли­вую ко­жу меж­ду ше­ей и пле­чом. Иван не ше­велит­ся, тер­пе­ливо сно­ся гру­бова­тые лас­ки. Ес­ли он и был нап­ря­жён, то это­го за­мет­но не бы­ло — мо­жет быть, по­тому, что силь­ные мыш­цы русского скры­вались глу­боко под ко­жей и сло­ем лёг­ко­го жир­ка. Впрочем, Джонс видел, как окаменел Иван в компании француза, поэтому предпочёл думать, что Иван просто доверился ему. Хотя это, конечно, было бы слишком утопично — даже страны-родственники не всегда доверяли друг другу, что уж говорить о них, вечно конфликтующих сверхдержавах. — Не твой, — отрезал Иван, не открывая глаз. — Ещё раз назовёшь меня так — нагну и сделаю «своим». — Да куда ж тебе, ты и так... — Брагинский вдруг резко открыл глаза и прищурился, а Альфред поспешно прикусил язык, понял, что чуть было не ляпнул то, за что потом пожалел бы. — А, ладно, забудь. — Он потянулся к русскому, но тот медленно отодвинулся. Аметистовые глаза стали более осмысленными — и холод вернулся, сразу же сделав атмосферу в помещении напряжённой. Брагинский стоял прямо, придерживая Альфреда за плечи, чтобы тот не приблизился, и внимательно рассматривал его лицо. Спасибо хотя бы, что за подбородок не придерживал — была у Артура такая гадкая привычка. — Чего тебе надо от меня, Федя? — наконец выдохнул он, и Джонс немного расслабился — раз уж Иван называл его своим русским аналогом, то бурю ещё можно было предупредить и обойти. — Ты мне нравишься, — ответил американец таким тоном, будто повествовал о чём-то совершенно нормальном и обыденном. Глаза Брагинского вспыхнули, а руки, сжимающие чужие плечи, чуть напряглись. — Издеваешься? — низко прорычал он, подтолкнув американца к стене. — Я не могу тебе нравиться! — Почему? Ты красивый, Айвен, а я умею ценить красоту. — Мальчишка, — Иван на мгновение прикрыл глаза, в его голосе появилось снисходительное раздражение. — Мы соперники не просто так, Федя. И ты не единственный, кому я... хм... «нравлюсь». Думаешь, сможешь обойти того же Франциска? — Тебе нравится Франциск? — тотчас вскинулся Альфред. — Но ведь он же... тебя... Ты же из-за него здесь... ну... — Грустил? — мягко подсказал Иван. Мягко и тихо — что для тех, кто был достаточно знаком с русским, было бы плохим знаком. Альфред кивнул. — Ребёнок, — хмыкнул Иван с лёгкой насмешкой. — Тебе полтысячелетия уже, а ты всё ещё глупый, как новорождённый! Обидно? — поинтересовался он, когда Джонс нахмурился, надув губы. — Я старше тебя вдвое. Понимаешь? Вдвое больше войн, вдвое больше лживых союзников. Больше предательств, насмешек, насилия. Думаешь, Франциск первый, кому я доверился? Ты совсем меня не знаешь, Федя. Заглядываешься на тело, но не понимаешь, что делаешь. Как же я вас всех ненавижу за это... — Айвен, — начал было ошарашенный Альфред, но Брагинский грубо прервал его, накрыв рот своей ладонью. От неё едва уловимо пахло морозом. — Оставь меня в покое! — с тихой угрозой произнёс Иван и толкнул его — так, что Альфред ударился спиной об стену и зашипел. — Я жирный и злой уродливый славянин, который едва ли терпит вас... — Ты красивый, — упрямо перебил его американец и вздёрнул подбородок, отвечая на ледяной взгляд русского не менее холодным. — Не знаю, кто и когда тебя там предавал, но я не такой. Будь моим другом, Айвен, ты же всегда хотел иметь друзей. Дружи со мной — я тебя не предам. — Не верю я тебе, — жёстко произнёс Брагинский и быстро направился к выходу. У самой двери он замялся и вновь посмотрел на американца. Тому показалось, что взгляд русского чуть смягчился, но следующие слова Иван произнёс куда более суровым тоном: — Расскажешь кому-нибудь о том, что здесь произошло — на кол посажу. — Больно хотелось, — обиженно пробурчал Альфред, и Брагинский ушёл окончательно.

* * *

— Сдался тебе этот Брагинский, — пробормотал Мэттью, намазывая тосты кленовым сиропом. Альфред сидел на подоконнике и смотрел в окно, сжимая подушку. За стеклом майский дождь барабанил по кронам деревьев. В доме было тепло и спокойно, но американца всё равно бил озноб. «Температуры нет», — заметил Мэттью, когда только заметил состояние брата, но Альфред и без того это знал. Он вспоминал крепкую ледяную хватку Брагинского, и кожа покрывалась мурашками, а по телу словно проходил холодный поток воды. — Ты ничего не понимаешь, — вяло произнёс он, положив подбородок на подушку. В компании брата Альфред мог скинуть маску и быть самим собой: не самоуверенными Штатами, а просто Джонсом — немного флегматичным, немного рассеянным, немного задумчивым парнем. — Да уж куда мне! — Мэттью фыркнул и поставил возле брата поднос с тостами. — Ну у тебя и вкус, братец! Ладно бы Франциск, я бы понял — его сложно не захотеть. Но Брагинский... Он же толстый! — Ничего он не толстый! — рявкнул Альфред. Отшвырнув подушку, он вскочил и сердито посмотрел на брата, да так, что канадец попятился. — Пухлый — да. Но не толстый! Мэттью сглотнул. — Прости, — Альфред заметил, что напугал брата, и его лицо тотчас приняло виноватое выражение. Мэттью сомневался, конечно, что оно было искренним, но американец хотя бы прекратил кричать. Альфред накрутил ахогэ на палец и прикусил губу. — Он сказал, что не верит мне, — тихо заметил он. — Кто? Брагинский? А он кому-нибудь вообще верит? — Мэттью взял с подноса тост и надкусил его. — Он сказал, что те, кому он доверял, предали его. Поэтому он не хочет иметь со мной дел. — И правильно поступает, — усмехнулся канадец. — Что? — добавил он, когда Альфред поднял на него неверующий взгляд. — Скажешь, что я не прав, и Брагинский может тебе доверять? Но ведь ты тоже предашь его. Тебе нравится его тело — тут я, конечно, не товарищ тебе, русские не в моём вкусе, — но Брагинскому явно нужно что-то большее. Допустим, телом ты насладишься. А дальше что? Альфред сжал пальцы и дёрнул ахогэ на себя. — Не думал об этом, — признался он. — В смысле... Сначала я и правда думал, что тела мне хватит... Правда, лишь мечтал об этом... В конце концов, шансов достать до Айвена у меня нет никаких. Но потом... там, в туалете, я увидел... кое-что... — Что? — в голосе Мэттью послышалось любопытство. Альфред покачал головой. — Извини, я обещал молчать, — пояснил он. — Но там я понял, что Айвен... он не такой... каким я его представлял. Послезавтра будет саммит, и я снова буду шумным и весёлым. Но всегда ли мне настолько весело, как я хочу показать? — Ты умеешь грустить, как никто другой, — согласился Мэттью, который не раз за те века, что они жили, видел брата в депрессии. — Айвен тоже притворяется неприступным и суровым, а на деле ему просто одиноко, — продолжил Альфред. — И он нуждается в помощи друга. — Но ты не его друг. — Я сделаю всё, чтобы им стать! — Не к добру это, — вздохнул Мэттью, но больше для себя: он прекрасно знал, что если брат что задумает, переубедить его просто невозможно. В этом они совсем не были похожи. Как, впрочем, и во многом другом.

* * *

— Доброе утро, Айвен! — жизнерадостностью Альфреда можно было зажигать лампочки. Брагинский хмуро глянул на него. Впрочем, вскоре хмурость с лица исчезла — маска была надета. — Доброе утро, Федя, — не менее жизнерадостно объявил русский и отсалютовал ему своим любимым краном. Вот уж по чему Альфред совсем не скучал! — Ты сегодня рано. — Да вот, решил ради приличия не опаздывать. В конце концов, в моей стране находимся, невежливо хозяину приходить позже гостей. — Разумно, — согласился Иван. — Странно... Мимо проходившие прибалты глянули на них так, будто увидели апокалипсис собственными глазами. Иван чуть сдвинул брови и поправил шарф. Сегодня он вновь был в своём неизменном пальто, несмотря на майскую жару. Альфред затаил дыхание, когда из-за шарфа на миг выглянула беззащитная бледная шея. В следующее мгновение кран русского оказался возле его собственной шеи. — Осторожней, Джонс. — Голос Ивана был низким и вибрирующим, словно рык какого-то дикого животного. — Я... я ничего не делал, — воскликнул Альфред. — Айвен, ты параноишь! — Я не забыл тот наш разговор, совсем не забыл, — прошипел русский, но кран убрал. — Держись подальше от меня, мальчик, иначе будет худо. «Из всех доступных стран ты выбрал самую опасную и безумную!» — вспомнил американец слова Мэттью. Ну а что поделать, против своих чувств он не мог пойти! Саммит оставил после себя двойственные ощущения. С одной стороны, Альфред так и не понимал, зачем он вообще собирается — ничего важного страны не обсуждали. Всё равно всё решали не они, а их главы... С другой — он успел понять, что вечеринка Карьедо оказала куда большее влияние на взаимоотношения некоторых стран. Ну и правильно, на саммите пить запрещалось, а где они ещё могли встретиться такой разношёрстной компанией? Франциск пытался заговорить с Брагинским, но тот сидел со своей обычной убийственной улыбкой и бормотал себе под нос «кол-кол-кол». А когда француз стал более настойчив, показал ему незаметный для большинства стран — но только не для Джонса, что всё время наблюдал за ним! — жест. Альфред был плох в языке жестов и знал из него лишь два символа, которые встречались в читаемых им комиксах: «Я тебя убью» взмахом по горлу и «Ты молодец» с поднятым пальцем. К счастью, жест Брагинского входил в эти два знакомых американцу жеста. К несчастью для Франциска, он был не совсем доброжелательный, точнее, совсем не доброжелательный. Бонфуа был умён и понимал, когда требовалось отступить, поэтому благоразумно отправился доставать Артура. — Совсем страх потерял, — пробормотал сидевший рядом Родерих, и Альфред повернулся к нему. — Ты про Франциска, да? — А про кого ещё? Старый похотливый извращенец, неужели думает, что ему всё сойдёт с рук? — австриец снова уткнулся в сборник стихотворений. — У них с Россией много общих воспоминаний... — протянул Джонс. — Есть, что вспомнить... — Едва ли Россия будет это вспоминать, — покачал головой Родерих, не отвлекаясь от чтения. — Что «это»? — Предательство. — Я понял, что под «этим» подразумевается. А в чём, собственно, состоит предательство? — В том, что Россия доверился, а Бонфуа предал? — ехидно уточнил австриец, и Альфред раздражённо отмахнулся от него. — Слушай, зачем тебе это знать? России не понравится, что ты лезешь, куда не надо. — Я лишь хочу помочь... — Были тут до тебя помощники, — буркнул Родерих, ради разнообразия отвлёкшись от книги. — Франциск, Гилберт, Людвиг... Знаешь, что их всех объединяет? Они приходили, когда ему было больно, утешали его, говорили, что будут хорошим другом — и предавали раз за разом. Я не ищу ссоры с тобой, Джонс — моя маленькая страна отныне только за мир. Но ты бы завязывал со своими геройскими замашками. Не неси «добро» туда, куда его не просят. Альфред удивился — обычно австриец был более чем сдержан и на саммите предпочитал молчать. С чего вдруг такой запал? Иван зловеще зыркнул на него через необъятный стол переговоров, и Альфред тотчас выбросил Родериха из головы. В глазах русского плясало пламя, а его пухлая фигура излучала недобрую мощь. Если так пойдёт дальше, пострадает не только сам Брагинский, но и все, кто в этот момент будут рядом.

* * *

— Айвен, остановись! — прохрипел Альфред, судорожно хватаясь за стальные пальцы. Брагинский нависал над ним, и его аметистовые глаза безумно сверкали. Где-то погромыхивал гром, и яркие полосы молний расчерчивали небо. В их свете внушительная фигура русского казалась ещё жутче. — Предатели... Кругом предатели... — Хриплый голос Брагинского срывался на визг. Он ещё сильнее впился ногтями в горло вскрикнувшего американца и приблизился к его бледному лицу, обжигая Альфреда дыханием, которое было нестерпимо горячим для страны, которая, казалось, состояла из льда и холода. — Везде, вокруг... Ходят, издеваются... Ненавижу предателей... — Он замолчал, раздувая ноздри, глядя куда-то сквозь Альфреда. — Предателей уничтожают... Да-а-а... Уничтожают так, чтобы другим неповадно было... — Айвен, — тихо пискнул Альфред, и в следующее мгновение русский швырнул его на землю, для надёжности придавив к ней ногой. Альфред не понимал ничего, что происходило, одно он знал точно — Брагинский был в ярости. Американец никогда самолично не видел русского в ярости, но слышал многое. И теперь, похоже, часть из этого «многого» он испытает на себе. — Нравится, предатель?! — Иван схватил его за волосы и дёрнул на себя. Холод коснулся тела американца, прошёлся по позвоночнику, скользнул в ложбинку между ягодиц — и Альфред закричал, так громко, как только мог. Задёргался, но уже было поздно — кран был в нём, глубоко и больно, а оскал Брагинского отдавал омерзительным безумием. — Все вы на одно лицо, жалкие предатели! — прошипел он и ударил Альфреда по щеке. — Ничего, я вам всем покажу!.. — Ай... вен... — Да очнись ты, окаянный! Альфред широко распахнул глаза и подскочил. Он лежал на кровати в какой-то незнакомой комнате, а над ним склонился никто иной, как Иван собственной персоной. — Очнулся, придурок, — беззлобно выругался он, пока сердце американца отбивало неровную чечётку. — Не смей помирать в моём номере, слышишь?! Не хватало мне ещё международного скандала, кол-кол-кол!.. Альфред осмотрелся и сделал глубокий вдох. В теле ощущалась болезненная истома, но не было похоже, что русский насиловал его своим краном. Это был просто сон? — Просто сон, — буркнул Иван, и американец прикусил язык, поняв, что последнюю фразу нечаянно озвучил вслух. — Ты дёргался и выл, как резаный. Если это твоё привычное ночное поведение, Федя, то тебе бы... ну не знаю... психиатра проведать? Это не совсем нормально. Поверь, я знаю. — Извини, — заметил Альфред вполне искренне и ещё раз огляделся. — Где я? — В моём номере, — терпеливо повторил Брагинский. — Завалился с вечера, бухой, как дед Мазай на первомай, и начал втирать какую-то чушь. Ты, это, если пить не умеешь, то не пробуй лучше. — Я умею пить, — произнёс Альфред слабым голосом — голова кружилась, а во рту стояла пустыня. — Мы с Артуром пили — он опьянел, а я — нет... — Значит, тебе кто-то что-то подлил, — нахмурился Брагинский. — Развезло тебя знатно, ничего не скажешь. Американец сел на край кровати и скукожился весь. За окном было темно — значит, или раннее утро, или ещё ночь. Иван зевнул и рухнул на матрац. — Вали отсюда, — беззлобно сказал он. — Мне утром уезжать. Альфред послушно встал. Но возле двери замер и неуверенно вернулся. — Я не знаю, что успел уже сказать, — тихо произнёс он, глядя прямо в аметистовые глаза, — но повторю ещё раз. Изначально, каюсь, мне лишь хотелось провести с тобой ночь. Но потом, когда ты рассказал, как тебя предавали... я понял, что не смогу так же. Айвен, я правда хочу стать твоим другом. Брагинский перестал строить из себя сонного и сел. От него не веяло привычным холодом, но после жуткого сна по спине Альфреда невольно потекли противные мурашки. — Значит, то была не чушь, — вздохнул русский и взлохматил свои волосы. — Пойми, Федька, — это от тебя не зависит. Если твой глава захочет войны, ты будешь вынужден подчиниться. А потом и сам увидишь, как глупа наша дружба — и будешь хихикать с другими... о всяком. — Не буду я хихикать, — надулся Альфред. И это было правдой. Американец мог быть самоуверенным и эгоистичным, слишком наглым и даже жестоким — но он никогда никого не обсуждал за спиной. И уж тем более он никогда не раскрывал секретов, которые ему доверили. Брагинский тяжело вздохнул и похлопал по кровати возле себя. Альфред осторожно присел на самый край. — Когда я был совсем мелким мальчуганом, на мои земли пришёл Улус и его смертные, — негромко произнёс Иван. Он не смотрел на Альфреда, но тот буквально чувствовал, как его рассматривают и оценивают. — Улус называл себя «другом», но едва ли им был. Мне пришлось избавиться от него со временем. — Улус... это... Золотая Орда? — вспоминая исторические уроки Артура, спросил Альфред. Брагинский кивнул. — Он принёс много бед мне и моим людям, но в результате оказался свержен. А после... Кого только там не было. Куча друзей — да толку от них? Одно лишь разочарование. — Иван нахмурился. — Не люблю разочаровываться в людях. Раздражает это, Федька, с каждым разом всё сильнее. Альфред упрямо сжал кулаки. Он сам себе был противен. Приставал к нелюдимому коллеге, буквально требовал исполнение своих эгоистичных желаний... Брагинский, конечно, был в праве послать его далеко и надолго. И всё же что-то зудило на подкорке, не давая уйти. — Франциск... Ну, мы, в каком-то роде были близки. — Иван невесело хмыкнул. — Bons amants, пожалуй, можно сказать и так. Но пришло время следовать за главой, а тот выбрал путь насилия. Наши пути разошлись. Остались лишь воспоминания. Ужасные промахи, — Брагинский посмурнел и зажал одеяло в кулаках. Альфред во все глаза глядел на него. Сейчас русский как никогда напоминал Артура — когда тот вспоминал о молодости и грязных политических играх с Франциском. "Не имей дел с этим лягушатником, у него одна мысль в тупой башке!" — рычал раскрасневшийся после выпивки Артур и так резко ставил кружку на стол, что капли дорогого коньяка разлетались во все стороны. О, Альфред прекрасно помнил, сколь изощрённым мог быть француз, когда преследовал свои цели. — Так что, Федя, иди-ка ты отсюдова, — решительно прервал его мысли Брагинский и вновь плюхнулся на кровать, улыбаясь кончиками губ. Такая резкая смена настроения не могла не напрягать, и Альфреду оставалось лишь надеяться, что Иван получает так необходимую ему психиатрическую помощь. — Ладно, — вздохнув, признал поражение Альфред. Встал, потянулся и замер, поймав на себе любопытный взгляд. Аметистовые глаза смотрели цепко, но без агрессии. Американец подошёл к двери, но, уже взявшись за ручку, не удержался и обернулся. — Я не Франциск, — тихо произнёс он, — и не те, кто были до него. И даже не член немецкой семейки. И я докажу это. Иван приподнял голову, и в полутемноте комнаты его оскал был довольно таки жутким. — Упрямый ребёнок, — он невесело хмыкнул. — Дерзай, раз так хочешь. Но учти — выбрав этот путь, ты уже не сможешь уйти.