Ноги

Рейвен не особо любила выражать эмоции и выдавать свое состояние, однако, как и всякая другая девушка, не могла не поддаться под это пьянящее и дурманящее чувство, когда тебя обожают. Пожирают глазами, восхваляют во весь голос или же тихо шепчут, бубнят себе под нос, жадно облизывая пересыхающие губы и судорожно втягивая в себя воздух. С тех пор, как бесящие в некоторых моментах жизни юные титаны стащили ее плащ, а она вошла в амплуа Леди Ногини, ее не покидала ни разу мысль, воспоминание о том, какими же все-таки глазами на нее смотрел Бист-Бой. И пусть, не на нее всю - лишь на ноги - однако тот блеск, что в глазах, что на губах еще мальчишки, она так и не смогла забыть. Даже по сей день. Даже сейчас она об этом помнила. Рейвен проходит в темную комнату, касаясь пальцами шершавых стен и даже не думая включать свет. Нет, никакого света, лишь лампа – и то, это тот максимум, который смог выпросить Бист-Бой, и согласившись на который, она так ни разу и не пожалела. Хоть и не говорила об этом тоже ни разу. Пошел уже пятый год, как они знают, какое сокровище скрывается под темным плащом, складки которого шуршат от каждого шага и от шелеста которого чья-то сутулая спина вздрагивает инстинктивно, передергивая плечами. Пошел уже пятый год, как она, набираясь из неизвестного источника добродетели, приоткрывает эту завесу, обрушивает тяжелую ткань на пол, обходит старый и скрипящий стул, заставляя не только дрогнуть в этот раз сутулую спину, но еще и поддаться ей вперед. Это был лишь один день. Один день в году, когда радость и тщеславие накрывали их, тайных и секретных, с головой. Это не был ни день рождения Бист-Боя, это не был ни ее собственный день рождения. Никакой не праздник – абсолютно мирный, ничем не примечательный день, в который каждый год она и он спускались в подвал башни, уже давно заброшенной, и отдавались таким непередаваемым эмоциям, чувствам, о которых знал лишь один, и тот был слишком занят собственной уже далеко не мальчишеской похотью, чтобы отвлекаться на блеск в глазах, отличный от его, на растянутые в ухмылку губы или подрагивание плеч в бесшумном смехе. Она слышит шумный выдох, скрип стула и видит в слабом свете настольной лампы – единственном источнике света – как тянется его рука к ней, а глаза наполняются чем-то животным, бурлящим и разрывающим изнутри. Тем, что никто и никогда не увидит за пределами этой комнаты, о чем ни он, ни она не обмолвятся даже под угрозой смерти. И это безумно будоражило. Она усмехается. Она стоит перед ним не обнаженная, одетая, но заставляющая томно вдыхать и что-то едва ли не молитвенно шептать. Он был без ума. Она была на пике собственной гордыни. За прошедшие несколько лет Бист-Бой превратился из мальчишки в юношу. Пухловатое личико заострилось, уши по-глупому вытянулись, но темно-зеленые волосы это хорошо скрыли. Темные глаза в свете лампы приняли более светлый оттенок, даже не смотря на все те пошлые мысли, что потоком плескались в них и с головой выдавали хозяина. Как и тонкие губы, едва приоткрытые и стремительно высыхающие после проведенного по ним вялого языка. Его взгляд пристален, но размыт. Он видит и не видит одновременно. Собственное воображение от изгиба чужого тела и того, как Рейвен отвела бедро в сторону, унесло его в далекий мир фантазий, который бы самой обладательнице ног лучше не видеть, не знать, не слышать. О котором даже лучше и не подозревать. О них, этих животных инстинктах, пробуждающихся лишь в этой комнате, лишь один раз в год. Пролетевшие года коснулись и саму Рейвен, вытянув ее на пару сантиметров и округлив в таких нужных юным девицам местах. Не сказать, что Рейвен стала пышногрудой с тонкой талией. Нет, но и доской она не была. Плотный костюм темно-синего цвета натягивается от каждого вдоха, но ни она, ни он не обращают на это ни малейшего внимания. Они здесь за другим. Темные волосы отросли, а глаза стали глубже даже самой глубокой и неизведанной черной дыры. Однако и это не волновало ни ее, ни его. Они думали о другом. Оба. В один миг. В один-единственный день в году. Ее губы вытягиваются в ухмылке, а рука резко отбивает протянутую к ней ладонь. В его глазах появляется след отчаяния, однако он тут же гаснет, стоит Рейвен со всей позволяемой растяжкой, нагло и слишком дерзко даже для нее, поставить одну ногу – длинную, стройную, гладкую и синеватую – на спинку стула, на котором сидел он. Его рука падает на колени, а голова не веряще не может повернуться. Он все еще смотрит туда, где были ее колени, однако сейчас, из-за смены позы, видел лишь бедро. Она подошла к нему так близко и быстро, что он почувствовал ее запах. Он был таким дурманящим, как и ноги ее – манящими. Она опиралась на колено локтем, нависая над ним и усмехаясь от короткого ступора, впиваясь взглядом в то, как начинают метаться его глаза в незнании, что делать, в неожиданности. Она застала его врасплох, и впервые была рада тому, что пошла не по сценарию, не по отточенным годами действиям, где она просто стояла или сидела под вопиюще дерзким взглядом какого-то юнца, что с каждым разом все рос и рос, поглощаемый пубертатным возрастом. Нет, в этом году, в этот раз она хотела большего. Никаких наглых взглядов и приоткрытых губ. Здесь – она королева и она госпожа положения, и она сегодня даст это понять и ему. Ему, который казалось, был готов уже на все. Он поворачивает голову. Его глаза скользят по ее щиколотке вверх, затем вниз и расширяются. Губы приоткрываются, а дыхание сбивается. Да, ему тяжело дышать, он делает это с усилием, заставляя себя самого, ведь дышать в этот момент ему хотелось меньше всего. Его зрачки расширяются, как после принятия дозы, глаза поднимаются до ее лица и весь этот блеск, весь этот пот, собравшийся бисеринками на лбу, дает понять ей, великой и единственной в это мгновение, что она – госпожа. Он согласен. Он раб. Момент всевластия. Рейвен распирало от эмоций. Ее чувства были на грани чего-то необъяснимого, заставляющего голову кружиться, а ноги подкашиваться, едва сдерживаться от того чтобы не закричать от удовольствия, не улыбнуться полностью. Она силится, упиваясь слабостью и вожделением другого, не выдать свою слабость, ощущение которой предательски заползало в грудную клетку и подогревало все то, что чувствовала она до этого. Она была зависима от этих чувств. От ощущения собственного обожания, преклонения перед ней, великой. Она была всесильной в момент, когда блеск в его темно-зеленых глазах загорался, и одновременно слабой, отчего улыбка, улыбка победителя, выгибалась в обратную сторону, а ладонь сжималась в кулак. Но утешало лишь то, что даже смотрящий в ее глаза Бист-Бой не видел в ней этих подкашивающихся коленок, отчаянного желания закричать от удовольствия. Он видел в ней лишь красоту и соблазнение, собственный ад, агония от которого приносила ей нескончаемое удовольствие. Он видел лишь это, готовый быть распятым под ее командованием, лишь бы этот момент, момент этого единственного дня в году, длился вечно. Он был готов выть как волк, смотреть на нее душещипательными глазами кота, обливаться слюнями словно домашняя собачонка. Все, лишь бы эта ухмылка не сходила с ее лица. Все, лишь бы эта гладкая кожа, в изгибе которой его дурманило и распирало грудь, оставалась эта нога, а поза была столь угрожающей и столь интимной. Подчинение. Счастье повиновения и желание отдаться всецело. В его голове зарождается мысль. Одна-единственная, от которой кровь, все еще неизвестно почему не вскипевшая внутри тела, начинает метаться по организму, а сердце – бешено стучать. Обычно все его мысли и фантазии не выходили дальше головы, дальше пошлой мальчишеской головы, однако сейчас, стоило Рейвен дерзко нависнуть над ним, как адреналин подскочил и в его теле. Он может… он будет наказан. Возможно, Рейвен прекратит эти встречи, и убьет по выходу из их секретной комнаты, однако он сделает то, что задумал. Его кулаки сжимаются до белых костяшек, а страх убивает всяческий кислород вокруг него и нее, не задевая последнюю. Его распирает от эмоций, от волнения, от предвкушения и возможной реакции, от своих возможных собственных ощущений. Его мутило. В глазах начало плыть, и тот самый миг, как его госпожа, его власть мгновения, кривится от чего-то дурного, он решается, опаляя холодную кожу своим дыханием. Рейвен вздрагивает, ощущая то, что не ощущала ранее. Дыхание, касание на своем безжизненно-голубом теле. Видит невидящим, ослепленным секундой осознания собственной слабости, взглядом то, как опускаются его глаза, а губы приоткрываются, по-детски касаясь ее кожи, печатая на лодыжке сухой поцелуй полного подчинения и покорности. Что-то в ней вздымается, проходит электрическим разрядом от лодыжки до туловища, пронзая тело и ее самолюбие в один миг, и выходит через тяжелый выдох и пересохшие губы. Ее трясет, и она видит, как трясет его. Опущенный взгляд на теплеющую под губами кожу, он придерживает гладкую ногу слабой рукой, едва касаясь пальцами, и в этот момент вторая рука едва сдерживается, чтобы не потерять самообладание. Он на грани, но не смеет просить большего, и он это знает и прекрасно понимает. Не смеет с тех самых пор, как рискнул вообще сюда прийти впервые, и до самого этого момента, а, быть может, – нет, это само собой – и дальше не посмеет. Ее парализовало. Вопиющая дерзость в ее лице породила столь наглый поступок в его, и обоим это пришлось по дурманящему, запретному вкусу, о котором никто и никогда не должен узнать. Его губы соскальзывают с ее ноги, и след, едва влажный силуэт поцелуя, охлаждается сквозняком, которого ранее ни он, ни она не замечали. Его взгляд, сначала не рискнувший подняться, горит, после чего, всмотревшись, затухает. Безмолвно – так же, как и загорелся впервые в этой комнате. Так же, как и потух ее, стоило всмотреться в этот темно-зеленый взгляд, в острое лицо и растрепанные волосы. Она безмолвна. Безмолвен и он. Лишь взгляд глаза в глаза и тяжелое дыхание – одно на двоих, растекающееся по комнате. Ее нога опускается на пол, а его руки перестают белеть под натиском железного самообладания. Она тихо отходит от него, он медленно встает со стула, не решаясь посмотреть ей вслед. Тонкие пальцы поднимают плащ, резким движением накидывая его на плечи и скрывая все то, что он увидел. Все то, что творилось в этой комнате и все то, что никто не должен знать. Она пробирается к выходу, а он не смеет ее останавливать, глупо опустив глаза в пол и осмысливая все то, до чего они довели их встречи, и то, до какого безумия ему это понравилось. Постепенно стыд пробирался из маленькой частички его души, расползался по телу, добирался до щек, которые розовели, после чего - алели. Он надеялся, что она этого не увидит, что она не обернется, как и всегда. Но нет. Рейвен останавливается в проходе, облепляемая тусклым светом ламп в коридоре, и кидает тихое, но достаточно слышимое для него: «До следующего раза». И каждый понимает, что возможно, следующий раз, повторится уже в этом году.