О силе любви

Локи всегда было дозволительно причинять боль Тору. Когда тот, еще любопытным ребенком, желавшим узнать больше о природе боли, вручил брату короткий клинок, Локи охотно оставил на его спине множество неглубоких, но обильно кровивших ран. Позже, всякий раз, когда им случалось выходить на дружеский бой, Тор позволял Локи одержать над собой победу, а, с течением времени открыв в себе запретное плотское влечение, они отыскали, в тайне ото всех, немало новых для себя путей в том мире, в котором двоих сводит вместе не только любовь, но и боль. Теперь все переменилось, и даже сам Асгард уже не был прежним. В годы правления Одина, он сиял золотом, но теперь в него пришел тлен – с воцарением Локи не изменились ни порядки, ни нравы, но золотые крыши и шпили потускнели, а улицы, коридоры, проходы, залы заполнялись с наступлением темноты ледяным холодом, будто под Асгардом поселился исполинский инистый великан, каждую ночь наполнявший его своим дыханием. Но наибольшей из всех перемен многим казалась новая участь Тора – возвращенный братом из мира смертных, недолго он стоял во главе асгардского воинства: обвиненный в попытке убить уснувшего отца, он был заточен в темницу, и пусть иные поговаривали, что Тор был оклеветан, никто не решался в лицо обвинить Локи в несправедливости. Тот знал правду сам, и этого знания ему было довольно. Прежде говорили, что сердце у Тора – золотое, как сам Асгард, и только Локи знал, какова на вкус кровь, что разгоняет это сердце по жилам. И какие перемены не настали бы в целом мире, это так и осталось их правдой – холодными ночами, когда промерзало все, до самого неба, Локи спускался в темницу Тора, силой взять то, что когда-то тот отдавал ему по доброй воле. – Ты тосковал по мне? – другой на его месте услышал бы в этом вопросе насмешку, но не Локи: он знал, что Тор не из тех, кто умеет вкладывать в свои слова отраву, делать злыми самые обычные фразы. Не отвечая, Локи приблизился к нему. Тор был скован прочнейшими цепями – будто толстые змеи они обвивали его запястья и плечи, голени и шею, и тянулись вверх, к высоким сводам. Обычно висевшие свободно, они поднимались в воздух, натягивались будто сами собой, подчиняясь магии Локи выставляли Тора перед ним беззащитным и доступным к любым утехам, какие может предложить теплое, все еще полное сил тело. Пусть прежде четко проступавшие под кожей мышцы уже стали опадать, а черты лица заострились, как у мертвого, Тор все еще выглядел могучим, крепким. Будто отвечая на вопрос, Локи ударил его по лицу, ладонью, не кулаком, но Тор лишь потянулся навстречу руке. – Интересно, сумею ли я отыскать боль, которая не вызовет в тебе похоти? – усмехнулся Локи. – Не среди той, что ты можешь причинить мне, брат. Даже зная всю правду, Тор по-прежнему звал его «братом», раньше это приводило Локи в бешенство – но те времена прошли, и теперь он смотрел на упрямством и гордыню своего пленника со снисхождением и жалостью, а не с гневом. Одним движением руки он натянул цепи так, что те подняли Тора над полом, лишая Локи необходимости склоняться к нему, чтобы прикоснуться к теплой коже. Сняв с пояса короткий клинок, он провел ладонью по животу Тора, чувствуя все шрамы, читая их, будто слова смутно знакомого языка – горячая, сильная кровь аса отгоняла смерть снова и снова, раны затягивались так же быстро, как прежде, но теперь на их месте оставались рубцы, каждый из которых был будто хозяйское клеймо на скотине. Локи улыбнулся, прежде, чем снова сделать неглубокий, осторожный разрез – можно было бы вогнать нож по самую рукоятку, чтобы посмотреть, придется ли по нраву Тору та особая боль, какая бывает когда разливается по нутру сок из распоротого желудка, можно было бы распотрошить его, чтобы, заставив удерживать руками собственные внутренности, посмотреть, затянется ли такая рана. Но Локи пришел сюда не за этим. Притянув к себе Тора, он распустил шнуровку вышитых штанов, высвобождая вставший член, и плавным, медленным движением ввел его в кровоточащую рану. Он двигался вперед и назад медленно, то и дело замирая, будто прислушиваясь к дыханию Тора. Мягкая брюшина принимала член так, как принимает его женское лоно, но, не сокращаясь вокруг, оставалась недвижимой, отчего казалась мертвой – но это соитие доставляло Локи стократ больше удовольствия, чем обычные виды, и даже больше те, уже казавшиеся ему невинными забавы, которым они с Тором предавались раньше. Он помнил, как это было – помнил, как лизал алые следы ножа на бедрах Тора, прежде, чем тот садился на него верхом, помнил, как резал его запястья, так, что кровь алыми лентами разворачивалась на простынях. Но теперь все ушло, осталось только это: власть и сила, право правителя распоряжаться узником. И любовь – но не его. Локи мог мучить Тора сам или приказать другим, но не мог отнять у него права отвечать на ненависть любовью, как прежде целовать пальцы, держащие нож, как прежде с улыбкой подставляться под удары, хоть боль от тех давно уже перешагнула границу той, что допустима в любовных играх. Думая об этом, удерживая обеими руками Тора, а силой своей магии – цепи, удерживая своей властью – весь Асгард, Локи излил свое семя в кровоточащий разрез, и утонул во вдруг нахлынувшем тепле, и вернувшем его в былое время. Все миры полны любви и ненависти, страхов и надежд, но лишь одна тоска по ушедшему едина для всех бессмертных и смертных. Отступив на шаг, Локи провел ладонью по ране, размазывая по светлой коже кровь, мешавшуюся с семенем – он мог бы очистить и залечить разрез одним движением, но не видел в этом смысла: пока раны могут заживать сами собой, не стоило вмешиваться в ход событий. – Однажды, – шепнул Локи, гладя пальцами нижний свод ребер Тора, – я сделаю разрез чуть шире и выше, чтобы можно было заглянуть внутрь. Давно хочу поцеловать твое сердце и попробовать его на зуб, чтобы узнать – действительно ли оно золотое. Он говорил так тихо, что слова его терялись в подступавшем треске холода, заполнявшего темницу. Тор склонил голову, и цепи снова свободно повисли, позволяя ему вернуться на свою лежанку, как раненый охотниками, но сбежавший от смерти зверь возвращается в берлогу. В нем все еще сохранялось то, над чем тлен не властен: Тор сам по-прежнему был сияющим золотым сердцем Асгарда, могучим, но способным на прощение – и, быть может, именно потому на самом деле Локи сохранял ему жизнь.