Ты разрушаешь мою повседневность

Ему никто не сможет сказать, когда это началось. Когда он кинул тому парнишке его ингалятор? Или когда он, как подзаборная дворняга, а не рожденный оборотень, подыхал на сидении старого джипа, неосознанно вслушиваясь в бешеный стук сердца этой девчонки? Или, может, с самого его рождения. С самого появления в Бейкон Хиллс. Это было чем-то вроде «столкновение неизбежно». И никто не ответит, что же теперь. Хорошо это или плохо. Приведет это к апокалипсису, армагеддону, катастрофе, как вам угодно. Или это станет концом той бесконечной тёмной-тёмной, отдающей бордовым, полосы в его жизни. Не ответит никто. Это выше понимания. Осознания. Это много громких, казалось бы, слов, на деле же так до конца и не выражающих ничего. Это сильнее и ярче действительности. Повседневности. У него была эта самая повседневность. Своя. Заключающаяся ни в чём. Он не хочет, но часто задумывается, какого чёрта он делает. Где сейчас его жизнь в целом? Он оказался не готов, сломан в свои шестнадцать. У него выбили воздух из легких, почву из-под ног. Втоптали в пепелище его же дома. А потом забыли сказать, как дальше. Что там дальше. И несколько лет он, как слепой котёнок, шел за сестрой. А потом всё, что было — найти убийцу старшей сестры. А дальше он не знал. Он не был тем, кто строит определенные планы. Может, что-то там свыше предусмотрено было, конечно. Может, планы эти совсем не они составляют. И уготовано что-то каждому. Может, сдохнуть в лесу. Может, сгореть в подвале своего же дома. Может, утонуть в бассейне, парализованным. Но вряд ли кто-то мог предусмотреть эту вездесущую занозу, вечно мелькающую. Мельтешащую. Раздражающую. Неимоверно бесящую. Она вечно где-то рядом. Постоянно её голос в его голове, яркие рубашки перед глазами. Слишком близкую. Это против воли. Он бы рад, рад отцепить эту заразу, вывести её из организма. Вот только это не какой-то пресловутый аконит, чтобы поддаваться каким-то законам. Это нечто, поддающееся лишь каким-то собственным… Не законам, нет. Это что-то личное, что-то, благодаря чему она еще не сошла с ума в этом круговороте. И этого не понять ни ему, ни другим. Даже тому мальчишке, её лучшему другу. Его повседневность заключалась ни в чём. Он даже не плыл по течению, не пытался выплыть оттуда, даже не барахтался, как любой без пяти минут утопленник. Он шёл ко дну, самолично игнорируя это. Глупо. Поэтому когда врывается этот вихрь, он не принимает этого. Она вырывает его из той пучины, нарушает давно заведенный порядок. Не знает этого, но продолжает делать с завидным упорством. Она разрушает его повседневность. Может, неосознанно, конечно. Но разносит этот его чертов мирок по кирпичику. И ему бы вспомнить, что он, вообще-то, умеет сопротивляться. А он смотрит, смотрит, смотрит. На этот вихрь, проносящийся мимо. И он не хочет, чтобы мимо. Хочет, чтобы оставалось. Но не скажет об этом никому. На рубашку клетчатую, на каштановые волосы, стянутые в тугой хвост, на всполохи янтаря в карих глазах. И он просто ловит себя однажды на том, что наблюдает за ней. За её движениями — дёрганными, резкими, внезапно плавными. За улыбкой — широкой, детской, наивной в какой-то мере. За её привычками — заправлять прядь за ухо, чесать щеку или нос, кусать губы или колпачки ручек. За её взглядом — она любит смотреть на закат, на деревья, на момент их обращения. А ему, чтобы видеть её, приходится выныривать. Грести к берегу, дышать учиться. Чувствовать землю под ногами. Как в дерьмовых дешёвых фильмах — учиться жить заново. И он не хотел этого еще недавно. Его устраивало, наверное. Видимо. И он абсолютно безответственно сдаётся сейчас. Чувствуя, как пытается встать на ноги, как песок попадает в старые раны, так и не зажившие из-за бурного потока. Они начинают затягиваться — не исчезать, никогда — сейчас. И смотрит, смотрит, смотрит. И пропускает тот момент, когда она замечает его в ответ. Может, это было всегда. Может, она сама только осознала это. Осознала, пока выбиралась из собственной ямы, откуда не видно было света. Где не было жизни, было лишь чувство вины. Оно холодное и липкое, обволакивающее. До сих пор здесь, вот только тает на солнце. Она бегает с волками. Она живет среди волков. Являясь лисицей. И никто не замечает поэтому, когда она начинает видеть его в ответ. Когда она сдерживает улыбку, глядя на него. Когда её взгляд падает на него гораздо чаще, чем на любимые ею облака или деревья. Они не замечают, когда она начинает говорить, что деревьев и облаков, таких уникальных для нее раньше, очень много. О следующем она будет молчать, даже в мыслях не будет допускать, но он — один. Это странно. Ново. Дышать без тисков на груди. Поднимать голову навстречу солнечному свету, встречать — и видеть, наконец-то — рассветы. Это ново. И ведет к чему-то, чего еще не было здесь. В этом мире, в этой повседневности.  — Дерек, ты спишь? — она приподнимается на локтях, сонно моргая.  — Сплю, Стайлз, — шепчет он, притягивая девушку ближе к себе. Она лишь довольно усмехается и устраивается удобнее, обхватывает его руками. И никто не ответит, что же там будет. В том самом будущем, которому все так пророчат быть светлым, безоблачным. Но вот сейчас — именно в данный момент, когда она спит, уткнувшись носом в его ключицу, — им, наверное, хорошо.