Ее звали Эли

Ее звали Эли. Прекрасное, солнечное имя, ассоциирующееся у меня исключительно с весной. С распусканием почек, с цветущей сиренью, которая дурманила голову своим манящим запахом. Я всегда мечтал найти пятилистник, чтобы загадать желание. Такое заветное, детское желание, о котором я сейчас, улыбаясь, вспоминаю. Оно не несло за собой что-то серьезное или что-то сверхважное, я просто мечтал увидеть звезду. Не в темном звездном небе, где миллиарды звезд, сплетающихся в созвездия, а в своей руке, на малюсенькой ладошке, чтобы она принадлежала исключительно мне и никому больше. И, вышагивая тем утром по влажной от ночного дождя траве, сорвав малюсенький цветочек сирени, который оказался пятилистником, я и не догадывался, что совсем скоро мое желание исполнится. Я встретил ее – мою звезду. Встретившись взглядом с небольшого расстояния с девушкой, которая ожидала своей очереди в одной из местных поликлиник моего города, я приветливо улыбнулся ей. И лишь на секунду прикрывая глаза, запрокинул голову к низкому потолку, прижимаясь затылком к стене. Проснувшись утром с адской болью во всем теле, я принял решение, что терпеть это и дальше просто не имеет смысла. И прибегнуть к госпитализации – самое верное решение. На улице было слишком жарко для ранней весны, солнце то и дело заглядывало в окна больницы, будто играясь, выманивая на улицу. А мне хотелось свернуться калачиком в своей родной кроватке, не видя ничего и никого. Но Вселенная решила иначе. Распахивая глаза, несколько раз быстро моргнув, сгоняя с глаз легкую пелену, я тихо шмыгнул носом, складывая руки на груди и бросив короткий взгляд в сторону бабули, которая уже несколько раз поблагодарила меня за то, что я уступил ей место. Улыбнувшись уголками губ, я снял с головы очки, растрепав пальцами отросший хохолок, заглаживая его на левую сторону. Народу в поликлинике было много, даже не смотря на то, что утро было ранним. И перспектива простоять в очереди до окончания веков совсем не грела душу, в отличие от ярких лучей солнца, которое все никак не могло смириться с тем, что никто не выходит на улицу. Тяжело вздыхая, чуть хмуря брови, я оглянулся по сторонам в поисках свободного места, чувствуя, как ноги уже затекли. И не обнаружил той самой девушки, которая с самого утра привлекла мое внимание. Тихо хмыкнув, отметив для себя, что это меня огорчило, я оттолкнулся спиной от стены, на ощупь, вытаскивая из кармана темных джинсов пачку своих любимых сигарет. -Я отойду на пару минут, скажите, что я за вами, если что, хорошо? – обратился я ко все той же бабушке, которая активно покивала головой, тепло мне улыбаясь. И, оставляя свою спортивную сумку с вещами рядом с лавочкой, на которой сидели люди, устало ожидающие своей очереди в один и тот же кабинет, я, чуть хмурясь, отправился на выход из больницы, не беспокоясь о том, что я могу пропустить свою очередь. Людей там настолько много, что я могу сгонять до Москвы и обратно, причем пешком. И то моя очередь еще не подойдет. Тихо усмехнувшись таким своим мыслям, я опустил на нос солнцезащитные очки, выходя из больницы, толкнув плечом тяжелую входную дверь. И меня тут же встретил свежий весенний ветер со слепящими лучами солнца, которые пытались пробиться сквозь солнцезащитное стекло. Отходя в сторону, чтобы не мешать входящим и выходящим из больницы людям, я прислонился спиной к стене, поймав волну мурашек от соприкосновения с шершавой поверхностью. И проводил взглядом женщину с ребенком, которая пыталась объяснить малышу, что папа скоро приедет домой, ему нужно лишь немножечко полечиться и все будет хорошо. Жалко, что меня дома никто не ждет. Разве что почти умерший кактус, который больше меня нуждается в госпитализации. Я давно живу отдельно от родителей в другом городе, который стал мне почти родным за пять лет самостоятельной жизни. Но в свои двадцать шесть из родных и близких у меня есть только кактус. Увы и ах, реальность жестока. Провожая взглядом очередную счастливую парочку, которая о чем-то бурно переговаривалась, переходя по пешеходному переходу и направляясь, кажется, в ближайшее кафе, я невольно усмехнулся. Цепляя пальцами одну сигаретку из почти пустой пачки, я зажал между губами фильтр, прикуривая и пряча зажигалку в заднем кармане джинсов, глубоко затягиваясь, выпуская серый дым через нос. Прислушиваясь к тихому ворчанию, я прищурил глаза, оглянувшись и замечая девушку с другой стороны входной двери больницы. Незнакомка стояла ко мне спиной и чего-то шептала себе под нос. Не спеша, подходя к ней со спины, я чуть подался вперед, заглядывая, интересуясь, что она там делает. И невольно отклонился назад, когда девушка слишком резко обернулась, уставившись на меня удивленными глазами. -В чем дело?- одновременно произнесли мы, отчего ее и моих губ коснулась легкая улыбка. Смущенно опуская взгляд, явно неосознанно закусив нижнюю губу, шатенка спрятала кончики пальцев в карманах узкий светлых джинсов. Я широко улыбнулся, держа между пальцами сигарету, внимательно смотря на незнакомку. И девушка подняла взгляд, замечая сигарету в моих руках, смущенно улыбнувшись. -Не работает зажигалка,- помолчав с секунду, шатенка протянула на ладошке явно умершую зажигалку, пожимая плечами.- У Вас прикурить не будет? -Будет, отчего же нет-то?- я улыбнулся, вновь зажимая губами фильтр и доставая зажигалку, передавая ее девушке, на что та благодарно кивнула, прикуривая. И почти облегченно выдохнула, глубоко затягиваясь и выпуская во влажный утренний воздух дым колечками, прикрывая глаза. Усмехнувшись от ее довольного выражения лица, я докурил сигарету, выбрасывая бычок и «убивая» его носком кроссовка об асфальт. -Ты давно куришь?- без особого спроса переходя на «ты», я вновь прислонился спиной к стене здания, не заботясь о том, что черная кожанка может испачкаться в побелке. Не сразу понимая, ей ли обращен этот вопрос, девушка посмотрела на меня из-под ресниц, щурясь от лучей солнца, проводя кончиком языка по своим губам, выдыхая дым через нос. И глупо уставившись на меня, даже ткнув указательным пальцем себе в грудь, шатенка вопросительно вскинула брови, вновь пряча кончики пальцев свободной руки в кармане джинсов. -Да, ты,- я усмехнулся.- Ты видишь здесь еще кого-то? Пожимая плечами, вновь оставляя меня без ответа, девушка скрестила ноги в районе щиколоток, обняв себя одной рукой за талию, то и дело глубоко затягиваясь, искоса поглядывая на меня. А я не понимал, почему она молчит. И так же молча изучал ее силуэт, беспардонно скользил взглядом по ее изгибам, невольно облизывая губы. Всматривался в ее глаза, волшебно-лазурного цвета, улыбался, как дурачок, и, кажется, постепенно привыкал к ней. А она продолжала осматриваться по сторонам, не торопясь отвечать на мой вопрос, который, в общем-то, и не нуждался в ответе. Вопрос а-ля «поддержать разговор». Разговор, который еще не успел начаться, но уже благополучно закончился. -С пятнадцати,- внезапно произнесла шатенка, тихо хмыкнув и поднимая на меня взгляд, сейчас выглядя маленькой девочкой на моем фоне.- Назло отцу, который был против моего творчества. Он сказал, что выкинет все мои картины, если я не займусь учебой. А я сказала, что начну курить, если он посмеет это сделать. Я вопросительно уставился на нее, не понимая того, отчего отец был против увлечения его дочери. А то, что маленькая девочка просто пыталась припугнуть отца таким вот образом, это даже почти не удивительно. Я как-то сказал, что сигану с крыши многоэтажки, если мама не купит мне новый сборник стихов Бродского. У каждого свои тараканы. -Папы и картин не стало, а привычка осталась,- как-то невесело усмехнулась девушка, докуривая и выбрасывая бычок в урну, обнимая себя уже обеими руками за плечи, все еще смотря на меня.- А ты? Я замер. Тяжело сглотнув, в который раз за пару минут хмуря брови, я тяжело выдохнул, качнув головой из стороны в сторону, удивляясь тому, как спокойно она произносит это. И понимаю, что мы с ней чертовски похожи. Она одинока. Это видно по ее тонким худым пальцам, которые наверняка в детстве ловко «бегали» по клавишам рояля, по скованным движениям, по легкому весеннему макияжу и печальному взгляду. -Бродский курил сигары. Всегда мечтал быть таким же, как он. Пока только приобрел вредную привычку и перевел несколько ежедневников. Впустую, наверное,- я пожал плечами, сейчас стараясь не смотреть девушке в глаза. Она же наоборот – всматривалась мне в глаза, неосознанно все сильнее сжимая пальцы на своих плечах, и все пыталась что-то во мне разглядеть. А я поражался тому, как просто она рассказала мне частичку своей жизни. Совершенно незнакомому человеку, который поделился с ней зажигалкой у больницы. С которым она пересеклась взглядами в очереди и смущенно улыбнулась. Уже тогда я начал понимать, что эта девушка не второстепенный персонаж в моей жизни. Ну, знаете, которые сначала показывают себя во всей красе, а после, в один момент, исчезают, оказываясь абсолютно пустыми и неважными. И, спрашивается, для чего такие персонажи нужны, правда? Какой смысл вводить их в сюжет, позволять читателю привыкать к ним, детально изучая их поведение, привычки, их манеру общения, если они все равно в итоге перестанут быть участниками той или иной истории? Как объясняла мне мама, когда мы в детстве читали прозы известных писателей, такие второстепенные персонажи нужны лишь для того, чтобы читатель смог понять, как же важны и необходимы главные герои на фоне этих простачков. Так вот сейчас тот момент, когда я понял, что все «прошедшие через меня» люди являлись простачками, а сейчас писатель моей жизни дал мне наконец-то понять, какую важную роль играют главные герои в моей жизни. Моя Эли – главный герой моей истории. Коротко покивав на все рекомендации врача, забирая свои документы со стола, покрытого белым потрескавшимся лаком, я тяжело вздохнул, подтягивая ручки сумки на своем плече. И, развернувшись на пятках, прошагал на выход из кабинета, озадаченно смотря перед собой, придумывая, как бы поосторожнее сообщить маме о том, что меня кладут в больницу на лечение. Ничего серьезного, что могло бы угрожать моей жизни, но разве матерям это объяснишь? Ведь стоит ей узнать, как она первым же поездом примчится ко мне, и даже отец с суровым взглядом не сможет ее остановить. В прочем, папе тоже не обязательно знать об этом. Пускай, это останется в секрете, и я спокойно пролечусь, надеясь лишь на то, что моим родным не захочется без предупреждения наведаться ко мне в гости. Иначе их будет ждать сюрприз. Закрывая за собой дверь, я плюхнулся на ближайшую лавочку, обтянутую светлым кожзаменителем, с шумом поставив тяжелую сумку на пол, отчего женщина, сидящая рядом с мирно сопящим ребенком на руках, недовольно покосилась на меня. -Извините,- полушепотом произнес я, в который раз за пару минут тяжело вздыхая и ожидая теперь, когда за мной придет медсестра, чтобы отвести в палату. Я не знаю, как долго я просидел в этом кабинете, где ужасно пахло спиртом и, почему-то, хлоркой, но той-самой-девушки вновь не было видно. Возможно, она уже радостно вышагивает по сухому асфальту, подставляя лицо теплым лучам солнца. А может и с тихими всхлипами, еле волоча ноги, идет за медсестрой, прокручивая в голове диагноз и рекомендации лечащего врача. Я вообще не знал, чего она здесь забыла и с какой целью сюда пришла. Может, сдать все нужные документы и анализы за какого-нибудь своего близкого человека или же друга, а, может, и за дедушку, который сам не в состоянии дойти до поликлиники. Я ничего о ней не знал, только лишь самую малость. Она рисует. И курит «Winston Premier». Разве этого достаточно? Отчаянно чихнув в ладони, пробуждая самого себя этим неожиданным чихом, я широко распахнул сонные глаза, поражаясь тому, каким образом вообще у меня получилось задремать. Очередь, кстати, так и не уменьшилась. А на двери такого нужного всем кабинета весела табличка «Кварцевание 30 мин». Теперь я понимал, почему сидящие здесь люди с такими охами и ахами глядели на эту дверь, то и дело, посматривая на свои наручные часы или на экраны мобильников, будто бы мысленно подгоняя время. А оно упрямо ползло со скоростью маленькой черепашки, которая никуда не спешила. И это, кажется, раздражало уже всех. В том числе и меня, хоть я, опять же, и не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я покинул этот злосчастный кабинет. Лишь на пару секунд прикрывая глаза, тут же резко распахнув их, когда меня позвали по фамилии, я глупо уставился на женщину в возрасте передо мной и в белом халатике, который почти скрывал ее бледно-розовые штаны. -Вы?- спросила она меня, держа в руках папку с бумагами, что-то отметив для себя, когда я утвердительно кивнул.- Тогда пойдемте за мной. И я облегченно выдохнул, даже улыбнувшись уголками губ, поднимаясь с лавочки, скорчившись, когда она страдальчески скрипнула, явно не хотя отпускать меня. Подбирая с пола свою сумку, я закинул ее на плечо, «окатив» всех здесь присутствующих сочувственным взглядом, мысленно желая им удачи. И зашагал следом за медсестрой, которая уже успела отдалиться от меня на приличное расстояние. Я не любил больницы с самого детства, так как очень часто болел разными болячками. Мама говорила, что я разносчик болезни и меня стоило бы держать в изоляторе. Это она так шутила, не подумайте. Любая простуда, вскочившая на губе так не кстати, обязательно перерастала в жуткий насморк, последствием которого обычно являлись либо ларингит, либо высокая температура. Либо все вместе. А если я поцарапаю палец, вовремя не обработав и не заклеив его пластырем, то там и до заражения крови не далеко. Не знаю, от кого мне достался такой иммунитет, но лечили меня всей семьей. Все деньги уходили на мои лекарства, а папа вечно ругал меня за то, что я себя не берегу, нарочно простужаясь, чтобы не ходить в школу. Я любил школу, потому что со мной в классе училась Ирка Смирнова. Как же я мог специально заболевать, если мне не хотелось пропускать ни единого дня. Кстати, Эли очень похожа на ту девочку, которую я смело могу назвать «первой любовью». Сбрасывая сумку, грубые ручки которой уже натерли мне левое плечо, на свою койку, я оглянулся, чуть щуря глаза и осматриваясь. Палата была светлой, окрашенной в нежно-бледно-розовый цвет и с большим окном, на котором, к сожалению, не было штор. А это значит, что со сном у меня здесь будут проблемы, так как засыпаю я не рано, а вот солнышко весной очень любит подниматься раньше, чем я ложиться. Хорошо, что сейчас не «белые ночи». Питер, родной мой, ты щадишь меня. Помимо моей койки, аккуратно застеленной белоснежным постельным бельем, в небольшом прямоугольном помещении находились еще три кровати, одна из которых стояла прямо у окна, где находилась батарея. Хозяину этой кровати я мысленно успел посочувствовать. Не знаю, как надолго меня поместили в эту палату и вообще в больницу, но меня абсолютно не радовало то, что находиться мне здесь все-таки придется. И пускай никаких операций мне делать не надо, только подлечиться, проколоть уколы и пропить курс необходимых медикаментов, наблюдаясь у врача, мне все равно не нравилось это. Какому вообще психически здоровому человеку понравится находиться в больнице? Правильно, никакому. Поднимая взгляд, когда в палату вошел молодой парень на вид моего возраста, я улыбнулся уголками губ, приветливо кивнув ему на махание рукой. Молодой человек прошел к настенному зеркалу, рассматривая свое отражение и потирая лицо ладонями, тяжело вздыхая. А после, разворачиваясь ко мне лицом, присел на свою, кажется, койку, подтягивая спортивные штаны. -Ты типо новенький?- подал он голос, щурясь от яркий лучей, пробивающихся через окно. -А ты типо старенький?- усмехнулся я, но на его вопрос все-таки кивнув головой, быстро облизав губы, оценив внешний вид второго мужчины, который вошел в палату, мешая ложкой в чашке. -В нашем полку прибыло?- хриплым голос произнес темноволосый мужчина, подходя к своей кровати и ставя чашку на прикроватную тумбочку, случайно задевая ее бедром, тихо ругнувшись, когда с оной чуть не слетела коробка с апельсиновым соком.- Я Андрей, будем знакомы. Я молча кивнул, пожимая протянутую им руку и снова улыбаясь, совсем забывая о том, что неплохо было бы представиться. Но, так и не успев произнести своего имени, я удивленно вскинул брови, замечая в дверях палаты еще одного парня, но на вид ему было не больше шестнадцати. Паренек был с самодельным начесом болотно-серого цвета на голове, в черной майке с огненной надписью «AC/DC» и в красных спортивных штанах фирмы Nike. «Окатив» меня взглядом с ног до головы, он тихо хмыкнул, проходя к своей кровати, молча, плюхнувшись на нее и натягивая на уши большие наушники, включая музыку, прикрывая глаза. Обменявшись с мужчинами выразительными взглядами, я тихо усмехнулся, слабо качнув головой из стороны в сторону. -Веселое поколение растет, правда?- усмехнулся молодой человек, поддержав тихое бульканье мужчины.- Меня Влад, если что. А этого оболтуса Кирилл. Так сказать, в семье не без урода. -Я все слышу,- хмуро произнес мальчуган, не открывая глаз и ритмично качая головой в такт звучащей в наушниках мелодии. Я вскинул бровями, коротко улыбнувшись, представившись мужчинам. Переодевшись, разложив свои вещи, убирая самое ценное в тумбочку, один ящик которой даже закрывался на ключ, я спрятал ключи в глубоких карманах домашних серых штанов. И вышел из палаты, оглядываясь по сторонам. Быстро облизывая губы, прислушиваясь ко всем звукам в больнице, я для себя выяснил, что справа от нашей палаты находится палата мужчин, а вот слева – палата женского пола. И самое интересное было то, что общий туалет у нас был как раз таки с палатой девочек, что, кстати, очень странно и непонятно для меня. Сворачивая налево, решив прогуляться по небольшому коридорчику, заодно уточнив, где находятся прочие процедурные и перевязочные, я едва смог удержаться равновесие, когда в меня влетела девушка, выйдя из ванны. Машинально обхватывая талию незнакомки, прижимая к себе, не давая ей рухнуть на пол, я недовольно поморщился. Спокойно отпуская девушку от себя, заглядывая в ее глаза, замечая, что она только что после душа, с полотенцем на голове, я на миг растерялся, расплываясь в такой довольной улыбке, что аж самому от себя страшно стало. Тогда для меня пребывание в больнице перестало быть какой-то каторгой и мукой. Я даже успел обрадоваться тому, что меня поселили именно в эту палату, не смотря на сомнительного рода соседей. Представляете, моему счастью не было предела, когда я понял, что Эли поселили в соседней палате, в той, которая слева от моей. Я думал, что больше не увижу ее, так и не узнав, что за картины она рисует, и отчего же ее папа был так против. Разойдясь тогда у входа в больницу, даже толком и не попрощавшись, я направился за недостающими документами для госпитализации на третий этаж, а она вернулась к кабинету, ожидая своей очереди. Я понятия не имел, будет ли у меня еще возможность заглянуть в ее глаза, сказать что-нибудь такое, что смогло бы рассмешить ее или же просто растянуть ее алые губы в улыбке. Мне хотелось увидеться с ней и рассказать все-все-все о своей жизни, даже про верного-друга-кактуса, которому лет втрое, если не вчетверо, больше, чем мне. Я был безумно рад, когда столкнулся с ней в коридоре, лоб в лоб, когда она чуть не снесла меня с ног, явно просто не заметив. Она была безумна красива. Абсолютно без косметики, с алыми распаренными щечками после принятия душа и в облегающей белой футболке, которая подчеркивала ее формы. Она так засмущалась, покраснела пуще прежнего, но тепло мне улыбнулась. Я тогда понял, что она тоже рада нашей встречи. Моя Эли – моя стеснительная королева. Выкуривая очередную сигарету буквально за последние полчаса, я внимательно прислушивался к звукам в больничном коридоре. Попасться на глаза главврачу в половину первого ночи с сигареткой в руках – не самая приятная перспектива. Особенно, когда ты куришь не там, где положено (вообще, курить в больнице - не логично до ужаса), а под лестницей второго этажа, где, обычно, и собирается народ по ночам, стрельнув перед этим одну-две сигаретки у своего соседа по палате. Я не являлся злостным курильщиком, но не мог себе отказать в удовольствии выкурить хотя бы три сигареты за день. Сейчас уже пятая – нервничаю. Я не видел Элю с того момента, как мы столкнулись в коридоре, и это меня напрягает. Возможно, девушка проходила полное обследование или же просто решила шмыгнуть домой, пока ее никто не заметил. Пришла она одна, да и вещей с собой много не взяла. Кто знает, вдруг девочке что-то понадобилось?.. Стряхивая пепел в общую пепельницу, которую, видимо, никто давно не чистил, я выпрямил спину, неаккуратно стукнувшись головой о деревянную балку, мысленно высказав ей все, что о ней думаю. И, снова опустив плечи, чуть нагнувшись, я тяжело выдохнул, потирая сонные глаза пальцами свободной руки. Спать не хотелось, но глаза слишком активно закрывались, наотрез отказываясь выполнять свою функцию. Но я нарочно не шел спать, прекрасно зная, что проворочаюсь до пяти утра, не в состоянии заснуть, как бы того не хотелось моим глазам. Вечные споры с моим организмом – моя жизнь. Иногда мне кажется, что он живет своей жизнью, которая никаким образом не связанна с моей. В первый момент дернувшись, вновь больно треснувшись головой, я притих, прислушиваясь к шагам по коридору. И уже мысленно составлял план побега или же придумывал оправдания тому, чего я здесь забыл и зачем я здесь вообще. Но мой мозг, как обычно, отказывался помогать мне в этой ситуации, потому ничего мудрого у меня не придумалось. И когда дверь в лестничный проем приоткрылась, впуская в темноту лучик приглушенного света, я зажмурился как маленький мальчик, тихо поойкав, когда пепел сигареты коснулся кончиков моих пальцев. Медленно открывая один глаз, слыша тихое хихиканье, я облегченно выдохнул, демонстративно закатив глаза, когда дверь за спиной вошедшего человека хлопнула, отчего мы оба вздрогнули. -Ты вообще в курсе, что людей пугать нельзя? – наигранно недовольно произнес я, отходя в сторонку и пропуская девушку под лестницу, не отводя от нее взгляда. -А ты вообще в курсе, что курить в больнице нельзя? – с точно такой же интонацией отозвалась девушка, благодарно кивнув, когда я пропустил ее. -Можно подумать, ты сюда книжки почитать пришла, – я усмехнулся, покосившись на шатенку, которая наигранно обиженно поджала губы, явно понимая, что в этом «бою» победу одержал я. И я победно улыбнулся, мысленно восхищаясь ее внешностью и таким детским поведением, радуясь, что она все еще не умеет читать мои мысли. Иначе бы мне было уже стыдно. Или неловко. Или все вместе. Но не умиляться я не мог – распущенные, слегка завитые у самых кончиков волосы цвета каштана, мягкие пижамные шортики с милыми котятками и такой же милые топ, прикрывающий только грудь, поверх которого была накинута белая олимпийка. И светлые голубые глаза, в глубине которых плясали озорные чертики, так и манившие меня к себе. Сопротивляться не было смысла. -Угостишь даму сигареткой? – помолчав с минуту, девушка мягко коснулась кончиками пальцев моего плеча, через пару секунду убирая руку, когда я резко мотнул головой, возвращаясь в этот мир из своих мыслей. -Прости, я забыл, - я глупо улыбнулся, мысленно отвесив себе с десяток подзатыльников за то, что сам не догадался предложить ей сигарету. И, цепляя пальцами оную сигарету из теперь уже пустой пачки, я откинул ненужную коробочку в мусорное ведро, щелкнув зажигалкой. Помогая девушке прикурить, нарочно пододвигаясь почти вплотную к ее лицу, раз уж выпал такой случай, я на секунду заглянул в ее глаза, едва заметно вздрогнув, когда наши взгляды встретились. Зажав между губами фильтр сигареты и, словно по привычке, «спасая» от легко дуновения слабый огонек, который почти не подавал признаков жизни, девушка смотрела мне в глаза, не отводя взгляд ни на секунду. И я тонул в ее глазах, глубоко вдыхая запах ее кожи, почти разрываясь изнутри от желания коснуться ее губ. Наконец, прикурив, шатенка сама отклонилась назад, почти выпрямляя спину и глубоко затягиваясь, выпуская серый дым мне в лицо, отчего я недовольно поморщился, помахав на нее руками. Она звонко рассмеялась, но в следующий момент сменилась в лице, кода я бестактно закрыл ей рот своей ладонью. -Давай еще вместе посмеемся, чтобы тут и врачей, и медсестер собрать, - почти возмущенно проворчал я, отнимая от ее лица руку. - Стулики поставим, костер разожжем. Гитару не брала с собой случайно? На что девушка лишь недовольно поморщила нос на мое высказывание, виновато улыбнулся, выпуская остатки дыма в сторону и быстро облизав свои губы. А я внимательно следил за каждым ее движением, даже самым коротким, почти незаметным. Мне казалось, что все в ней идеально, хоть и не бывает идеальных людей. -Этих миндалевидных глаз волшебно-лазурный цвет*,- я выдохнул эти слова вместе с серым дымом, вспоминая строчки стихотворения, которые я записал сегодня днем.

Ярче света горит сейчас. Ты храни это много лет. Этих зим, неудач, ненастья Не отнять у твоей судьбы, Но глаза свои цвета счастья Ты, пожалуйста, не гаси. И в мороз, ураган и стужу, Километры потерь пройдя, Этот свет отогреет душу, Загрубевшую без огня.*

Не нужно было лишних слов, чтобы она поняла, кому именно были посвящены эти строчки. Потому девушка лишь мягко улыбнулась, пряча взгляд голубых глаз, выдыхая тихое «спасибо». И мне ничего не нужно было больше. Тишина, повисшая между нами, начала затягиваться. Я чувствовал себя неловко, не зная, что сказать, что рассказать ей о своей жизни. Хотелось говорить обо всем, рассказать все, что случилось в моей жизни, и чего бы я хотел сделать, но я не знал, есть ли у нее желание слушать меня и вообще… -Есть, - вдруг произнесла шатенка, отчего я на миг задержал дыхание, подумав, что она все-таки умеет читать мысли. Мои щеки вспыхнули.- Есть у меня один вопрос,- пояснила она, явно заметив мое напряжение. -Боюсь спросить, какой? – усмехнулся я, коротко улыбнувшись уголками губ и все-таки потушив свою сигарету, которая уже больно обжигала мои пальцы. -Как тебя зовут? -Этот вопрос хотел задать я, но ты меня опередила, - я вновь улыбнулся, стараясь говорить как можно тише, чтобы не подставлять ни ее, ни себя. -Эли, - не дослушав меня, ответила девушка, выдыхая струйку дыма куда-то в сторону.- Меня зовут Эли. Я как тогда все еще ощущаю запах ее кожи с примесью табачного дыма, который, на удивление, не носил негативного характера в данном случае. Нет, ни в коем разе. Я не очень любил запах сигаретного дыма, поскольку в моем детстве почти вся моя родня курила, а я недовольно морщил свой курносый маленький нос, покрытый веснушками. Я постоянно ругался на папу с дядей за то, что они губят свое здоровье, загрязняя не только свой организм, но и окружающую среду, воздух, которым, на секундочку!, дышат их семья. Сейчас мое отношение к табаку не поменялось, но я, почему-то, начал курить. Каламбур, не считаете? Я помню, я тогда прочитал ей свое стихотворение, написанное для нее. Я не любил читать свои стихи. Что там, я вообще не любил свои стихи. Но в ту ночь мне хотелось быть предельно откровенным с ней, открыть ей что-то большее, чего она достойна. Поэтому я открыл свое сокровенное – свою душу, свои стихи. Я не мог знать наверняка, понравилось ли ей или же это было обычно проявление вежливости и благодарности за такую неожиданную честь, ведь я ни сколечко ее не знал тогда, лишь мог догадываться. Но почему-то именно в ту ночь я поверил ей, поверил ее словам и ее взгляду, поверил даже ее тихому шепоту, томным вздохам и таким голубым глазам, которые не умели лгать. В этот день она сказала мне, как ее зовут. Эли – отныне мое любимое женское имя. Покачиваясь из стороны в сторону, сидя по-турецки на небольшом диванчике в коридоре, я листал сборник стихов Бродского, отмечая для себя, какие стихи я уже успел прочитать, какие терпеливо ожидают своей очереди, а какие и вовсе я знал наизусть. Мне кажется, что я уже сбился со счету дней, которые я бесполезно провожу в стенах этой больницы. Двенадцатый или же все-таки тринадцатый? А когда мне положили? Столько времени прошло, что я уже перестал считать дни до того момента, когда меня отпустят домой. И причина тому была… -Эй, ты что, меня караулишь? – хихикнув, шатенка оказалась рядом со мной так неожиданно, что я в первый момент заметно вздрогнул всем телом, резко запрокинув голову назад. -А? Что? – усмехнулся я, растягивая губы в довольной улыбке, когда девушка ласково потрепала меня по волосам, оставаясь стоять на месте. Прищурив один глаз, я выпрямил спину, тихо кашлянув в ладонь и с громким хлопком закрывая сборник, откладывая его в сторону. Девушка сузила глаза, наклонив голову к плечу и «пробегаясь» взглядом по названию книжки, после чего мягко улыбаясь. -Балуешься все, да? -Не балуюсь, а балую. Сам себя не побалуешь, никто не побалует, – я широко улыбнулся, похлопав ладонью по поверхности жесткого диванчика рядом с собой, предлагая девушке присесть рядом со мной. -Ой, а ты, небось, прибедняться вздумал? – Эли звонко рассмеялся, но быстро беря себя в руки, совсем позабыв о том, что в больнице сейчас уже было время сна. И не то, чтобы этот режим кто-то соблюдал, но нарушать правила больницы, а после выслушивать недовольства от главврача, которому донесли противные медсестры нашего отделения, как-то не очень хотелось. Ничего ей не отвечая, лишь с умным видом быстро покивав головой, я быстро облизнул губы, машинально закидывая руку на спинку неудобного дивана, едва коснувшись кончиками пальцев оголенного плеча девушки. Эли никак не отреагировала на этот жест, что не скажешь обо мне – щеки вспыхнули огнем, и я не переставал ругать себя за столь излишнюю эмоциональность. Проходящая мимо медсестра, противно цокая своими противными каблуками по противному, занудно и жалобно скрипящему, полу больницы, недовольно покосилась на нас, тихо фыркнув. Проводив ее взглядом, я демонстративно закатил глаза, пожелав ей попутно ветра. В горбатую спину. -Сыграем в игру? – вдруг голубоглазка тихонечко произнесла, пряча хитрую улыбку в уголках своих губ, с вызовом во взгляде смотря на меня. -О чем это ты? Потянувшись через меня, забирая сборник стихов моего любимого поэта, девушка поудобнее устроилась в моих руках, позволяя полностью уложить руку на ее плечо или же просто не замечая этого. А затем вновь перевела взгляд на меня, уложив книжку себе на колени и сложив аккуратненько ручки. И коротко и ясно объяснила мне суть игры, в которую она так неожиданно захотела поиграть. Задать себе вопрос, назвать строчку и страницу, которая и будет являться ответом на твой вопрос. -А что, если у меня нет никаких вопросов? – я озадаченно нахмурил брови, слишком серьезно относясь к этой детской игре, в которую мы с ребятами играли еще в самом детстве. Оказывается. – Меня, в принципе, сейчас ничего не беспокоит, а с фантазией в этом плане у меня очень плохо, потому… -Потому вопрос задаю я, я поняла, – девушка даже не стала возмущаться, покорно отдавая мне книгу и подгибая под себя ноги, коротко глянув на мою руку на ее плече, но не предприняв никаких действий, чтобы убрать ее. Без лишних слов обратно принимая «жезл власти» в свои руки, я тихо хмыкнул, теперь внимательно ожидая ее ответа, пока она мысленно задавала себе вопрос, на который она хочет получить ответ вот таким вот способом. Шатенка смешно морщила нос и жмурила глаза так по-детски, явно сейчас мысленно споря с собой или же пытаясь сформулировать нужный ей вопрос. И по выражению ее лица было видно, что справиться с этой задачей так быстро она все никак не может. А я не хотел ее торопить, наблюдая за ней, за каждой ее мимической морщинкой, сменяющей одну за другую, за длинными густыми ресницами, которые сейчас едва заметно дрожали вместе с опущенными веками. За правильными чертами лица и едва различимыми веснушками, появившимися буквально два-три дня назад, когда девушка с диким возмущением появилась в моей палате со словами: «Ну и что это такое, скажи мне, пожалуйста?» Девушка то и дело хмурила брови, явно неосознанно покусывая уголок губ, недовольно посапывая. Я настолько хорошо изучил ее за эти дни, когда мне удавалось случайно коснуться ее тела, ее гладкой кожи и мягких щек. Заглянуть ей в глаза, находясь так близко, ощущая ее тяжелое дыхание на своих губах и почти коснуться ее алых губ. Я сбился со счету, переставая считать разы, когда я пытался поцеловать ее. Со мной творилось что-то неизвестное. Я с каждым днем шел на поправку, но при этом заболевал все сильнее какой-то иной болезнью. -Страница двести шестьдесят пятая, строчка восьмая снизу, – выдыхая это почти на одном дыхании так резко, вытягивая меня из своих же мыслей, девушка распахнула глаза, несколько раз подряд быстро моргнув. Я лишь кивнул, вынужденно убирая свою руку с плеча девушки, отчего она издала какой-то едва различимый недовольный вздох. Незаметно улыбнувшись такой ее реакции, я отыскал нужную страницу и нужную строчку, попав на стихотворение, которое знал наизусть. - Свобода - это когда забываешь отчество у тирана**, - тихо протянул я, вновь захлопнув сборник, удерживая его в руках.

А слюна во рту слаще халвы Шираза, И, хотя твой мозг перекручен, как рог барана, Ничего не каплет из голубого глаза.**

Опустив взгляд, девушка печально улыбнулась, нервно облизав вмиг пересохшие губы. И, теребя на указательном пальце серебряное кольцо с маленькой птичкой, Эли тяжело вздохнула. И не сложно было догадаться, что это был не тот ответ на вопрос, который она ожидала. Я не знал, что за вопрос она задала, но строчки одного из любимых моих стихотворений, явно не пришлись ей по вкусу, опечалили, а может даже и задели. -Все хорошо? – я осторожно коснулся ее плеча, чуть наклонившись и заглядывая ей в глаза. Опускаясь кончиками пальцев по ее руке, находя и сплетая свои и ее пальцы, я мягко коснулся губами ее виска, отчего девушка едва заметно вздрогнула, но не отстранилась, сильнее сжав мои пальцы своими. И лишь коротко кивнула в ответ на мой вопрос, тихо шмыгнув носом, садясь ко мне почти вплотную, заглядывая в глаза. Я задержал дыхание, неотрывно смотря в чужие (читать: родные) глаза. И лишь в тот момент, когда я почувствовал прикосновение мягких губ к своим, я облегченно выдохнул, осторожно скользнув кончиком языка между губ девушки, вовлекая ее в поцелуй. -Страница пятьдесят девятая, пятая строчка сверху, – едва слышно произнесла шатенка, уткнувшись носом в мою шею и ощутимо коснувшись ее влажными губами. Тот вечер я все время вспоминаю как «вечер откровений». Не смотря на то, что никаких секретов или личных тайн не было озвучено ни мной, ни ею, в этот вечер мы были предельно близки и открыты друг для друга, как книга, лежавшая у меня на коленях. Я словно читал мысли девушки, чувствовал то, что чувствует она, сжимая ее холодные пальцы в своей ладони, но при этом как будто обжигаясь. И намеренно жегся, мысленно желая, чтобы остались следы от этих прикосновений, что навечно останутся со мной. Я до сих пор не знаю, что за вопрос она тогда задала, чем именно ее так расстроили строчки Бродского, явно взявшие за душу. Но тогда мне хотелось крепко обнять ее, не отпуская, зарывая носом в ее мягкие волосы, слышать, как размеренно бьется ее сердце, кажется, в унисон с моим. Я по-настоящему бредил, мне срочно нужен был врач, диагноз – лихорадка. Меня бросало то в жар, то в холод, когда я находился рядом с ней. За те две недели я жил не своей жизнью, а жизнью голубоглазой девушки, сердце которой явно таило какой-то тяжкий груз. Я даже позабыл о своем старом-добром друге-кактусе, не удосужившись даже позвонить своему соседу, спросить, а заходил ли он ко мне, а поливал ли цветы? Мне было абсолютно все равно, куда я вернусь после больницы, что будет ждать меня дома и как примет жизнь меня такого, нового. Я стал дышать другим воздухом, стал замечать такие мелочи, которые ни за что бы не стал замечать раньше, когда… Когда девочка по имени Эли не появилась в моей жизни, занимая главное, почти законное, место в моем сердце. Моя Эли – похитительница сердец. Мягко целуя девушку за ухом, даря ей все новые и новые поцелуи то в шею, то в щеку, я не устало щекотал шатенку под ребрами, не переставая счастливо улыбаться, когда она так заливисто хохотала, извиваясь в моих руках и буквально моля о пощаде. Если я не ошибаюсь, то прошло почти три недели с того момента, как я был заключен в эту больницу вместе со своей маленькой девочкой. Подумать только, больница соединяет сердца! И никакого «Дом-2» тебе не надо! Тихонечко мурлыкая мне на ухо, когда я все-таки успокоился, девушка устроилась в моих руках, вынуждая меня откинуться спиной на железную спинку моей кровати. Я, тихо поойкав, несильно сжал зубами кожу девушки на шее, на что та наигранно недовольно цокнула, погрозив мне указательным пальцем. Перелистывая уже, наверное, в сотый раз очередной сборник стихов и биографии Бродского, девушка тяжело вздохнула, чуть нахмурив брови, явно вновь о чем-то задумавшись. Мы ждали врача, который должен был забрать мою голубоглазку на сложную операцию, к которой ее готовили чуть меньше месяца. Ей было не спокойно, но не спокойнее было мне, хоть я и старался не подавать виду, что боюсь за нее, боюсь за то, как все пройдет и пройдет ли удачно. Конечно, не было никаких сомнений, ведь врачи в этой больнице безупречные профессионалы, знатоки своего дела, проводившие такие операции не в первый раз за свой стаж. Но, почему-то, не волноваться я не мог. Слишком дорого мне то счастье, сидевшее сейчас в моих объятьях, бормочущее себе что-то под нос, бездумно переворачивая страницу за страницей, витая где-то в облаках. А мне хотелось оградить ее от всех дурных мыслей, явно поселившихся в ее голове еще с самого раннего утра. Она прекрасно знала о сложности операции, о том, сколько по времени будет проходить весь процесс, как долго она будет отходить от наркоза и что будет после, но… но, почему-то, ни меня, ни ее не оставляли сейчас какие-то опасении на тему того, что что-то может пойти не так. Но ни я, ни она не решались сейчас озвучить это вслух. Откинув голову мне на плечо, шатенка осторожно улыбнулась, пряча улыбку в уголках губ, смотря на меня сейчас каким-то странным взглядом. Я лишь озадаченно изогнул правую бровь, слабо кивнув подбородком, с немым вопросом во взгляде смотря на нее. На это девушка лишь качнула головой из стороны в сторону, заводя руку назад и обнимая меня за шею, вынуждая чуть наклониться. И мягко накрывая мои губы своими, успевая едва коснуться кончиком своего языка моего. -Что-то болит? – мягко завершая поцелуй, я вынудил девушку выбраться из моих объятий и сесть напротив меня по-турецки. -Ожидание смерти, хуже самой смерти, – мрачно пошутила Эли, за что получила несильный, но обидный щелчок по носу за такие слова. -Ты глупости-то только не говори, хорошо? – серьезно, чуть хмуря брови от возмущения, произнес я, состроив такое выражение лица, что девушка изумленно вскинула брови. – И не смотри на меня так. Ты ерунду какую-то говоришь, а я должен нормально на это реагировать? Хмыкнув, решив ничего мне на это не отвечать, девушка быстро облизала свои губы, машинально разглаживая ткань легких шортиков. Все, что нужно ей было для операции, уже давно находилось в самой операционной. И сейчас, когда мы вдвоем ожидали врача, словно смертного приговора, мне с каждой секундой становилось все страшнее и страшнее. Наверное, такое бывает у каждого, когда родной и любимый человек уходит на операцию, которая может стоить ему жизни. От этого и становилось страшно. -Эля! – заскочив в мою палату, вовремя ухватившись обеими руками за дверной проем, чуть ли не шлепнувшись на скользком полу, Кирилл нехарактерным его возрасту басом позвал девушку, привлекая тем самым наше с ней внимание.- Тебя там в операционной ждут, передать просили. Кивнув в знак благодарности, провожая парнишку взглядом, я резко и слишком шумно выдохнул, отчего Эля вздрогнула, быстро переводя взгляд на меня, поджав губы. -Ну, чего ты так смотришь, скажи мне? – я не выдержал такого прессинга, потянувшись и ловя лицо голубоглазки в свои ладони, чуть поглаживая подушечками пальцев по ее бледным сейчас щекам. – Настрой себя на нужный лад, договорились? Я буду ждать тебя у операционной. Ты проснешься, и я уже буду рядом, вот увидишь, хорошо? Мягко целуя ее, чувствуя с каким отчаянием, девушка отвечает на такой чувствительный поцелуй, я вновь шумно выдохнул, после чего, вместе с ней поднимаясь с кровати. Ловя ее за локоть раньше, чем она успела направиться на выход, я заключил шатенку в свои объятья, чувствуя, как она обняла меня за талию, явно неосознанно царапая короткими ноготками по моей спине сквозь майку. Отстранившись, снимая с себя золотую цепочку, браслет, серьги и кольцо все с той же птичкой, девушка поймала мою ладонь, вкладывая в нее свои украшения. -В операционную нельзя со всем этим, а оставлять это в ящичке в палате я как-то не рискну, – поясняя свои такие действия, девушка коротко, но мягко улыбнулась, сейчас уже не скрывая паники во взгляде. – Не забудь вернуть только. Смотри, я запомнила, что тут есть! – и даже попробовала посмеяться, вызывая тем самым у меня улыбку. Пряча украшения в кармане спортивных штанов, лелея надежду, что я их не потеряю, я обнял девушку за плечи, вместе с ней выходя из палаты и следуя в сторону операционной. Прошедший мимо нас лечащий врач, который и должен был оперировать Эли, тактично кивнул нам в знак приветствия, после отправляясь в операционную, сказав, что через минуту он будет на месте, а медсестры ей все объяснят. -С Богом, да? – разворачиваясь ко мне лицом прежде, чем уйти, девушка тихонько вздохнула, смотря на меня абсолютно потерянным взглядом. -Ах, улыбнись, ах, улыбнись, во след махни рукой***, - прошептал я ей в губы, оставляя мягкий поцелуй, заглядывая в глаза. Уверенно кивнув мне, девушка резко развернулась на пятках и пошагала в операционную, подгоняемая медсестрами. А я смотрел ей вслед и думал о том, как буду целовать ее руки, когда она откроет глаза. Но не было ни рук, ни поцелуев нежных, ни тех лазурных глаз, что манят красотой. В тот день я узнал, что потерял свою звезду. Звезду, которая была совсем близко, совсем рядом, уже почти моей. Но, кажется, моей детской мечте никогда не суждено сбыться. Звезда, освещавшая мне дорогу, дарящая мне сладкие поцелуи и лазурный блеск прекрасных глаз, теперь отныне не со мной. И ни с кем. И не здесь. В тот день я узнал, что меня выписывают, а мне хотелось лезть на стену от осознания того, что писатель моей жизни отобрал у меня самое родное и светлое, что только было в моей жизни. Писатель моей жизни лишь усмехнулся, вычеркнув главного героя из моей истории, посчитав его второстепенным. Да только я не желаю больше участвовать в этом, не хочу быть главным, основным действующим лицом моей жизни, в которой нет ее – моя Эли. То кольцо с маленькой серебряной птичкой я ношу у сердца. Моя птица. Вспоминать тот день крайне тяжело и, кажется, почти невозможно. Как получилось дальше жить? Я вернулся домой в этот же день, заметив, что мой кактус завял и покинул меня. Узнал, что у моего отца был приступ, и он находится в реанимации. Узнал, что меня выгнали с работы, а друзья, которые носили такое звание, предали. Все стало каким-то чужим, не мои и, словно, не я здесь жил, не я здесь любил, ходил, дышал. Здесь не пахло моей Эли, я не чувствовал этого запаха. Я не мог дышать. Работать в той же больнице, где когда-то умер человек, которого ты полюбил? Наверное, нужно иметь очень сильный характер и железные нервы. Кажется, мне теперь все равно. Я не находил себе места, пока не устроился туда, пока вновь не почувствовал ее запаха. Прошло уже много лет, а я все еще дышу ей. Моя Эли – недоступная отныне звезда.

Теперь все чаще чувствую усталость, все реже говорю о ней теперь, о, помыслов души моей кустарность, веселая и теплая артель. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь? Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет нам. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни. Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь.****

В тот день я потерял свою жизнь. Саша 36 лет. Человек, больше не пишущий стихи.