So Far

Между нами возникла незримая, неземная связь.

Такие мгновения имеют привкус вечности. Чонгук готов клясться, что запомнит надолго каждую секунду, вобьёт поцелуи, взгляды глаза в глаза и прикосновения холодных бледных рук к его коже в память, которая уже на семьдесят процентов занята расположением родинок и шрамиков на любимом неуклюжем теле. Юнги дарит тысячи поцелуев в секунду, крепко прижимая чужие запястья к стене и утыкаясь в чонгуковскую шею. Нечёткие линии перед глазами смешиваются в одно пятно. От Юнги веет родным, и когда он улыбается, кажется, что они и не знакомились вовсе год назад на выставке картин Пикассо за чёртову тучу километров отсюда, а всю жизнь друг друга знают. В памяти стёрся момент, когда Чонгук начал называть его любимым, протянул вторые ключи от квартиры и успел отдать своё существование с остатками доверия. Дьяволам продают души, ангелам отдаются полностью. Глубокий поцелуй пьянит круче спиртного, и Чонгук захлёбывается в ощущениях, дрожа всем телом. Юнги нещадно топит. А в голове, оседая сорванным шёпотом на губах, бьётся: «Только не останавливайся». Холодные миновские пальцы касаются рёбер, жаркий шёпот проходится по плечу, слов не разобрать, лица размыты, в голове беспредельный хаос, а во рту горьковатый, прожигающий привкус белого вина. Прикосновения везде — и их ничтожно мало; Чонгук окончательно теряется в пьянящих изгибах чужого тела, в запахе родного, смешанного с одеколоном, подсознательно сберегая каждый миг, пока они рядом.

Твои руки сомкнулись вокруг меня, создавая убежище, когда никому в мире не было дела до меня. Тогда ты, ты и только ты согревал коченеющие ладони. И я старался не оставаться в долгу. Две души теплились рядом, в компании друг друга.

Чонгук резко вдыхает раскалённый воздух в пыльной комнате и распахивает глаза. Потолок. Тихо тикающие часы. Испарина. Запотевшие стёкла. Противные уставшие качели во дворе и горькая, изолирующая пустота, пока ещё быстро бьющаяся в венах. Скрип. Сложно дышать. На часах три ночи. Чонгук выдыхает медленно, пытается выветрить из мыслей остатки кошмарно-прекрасного сна и сползает с кровати, утыкаясь в собственные ладони. Юнги спит. Его нельзя будить. Ему не позвонишь. Один, два. Шаг, другой. Пустая квартира, режущая боль в сердце. Кухня, балкон. Четвёртый этаж. Чонгук распахивает окно и опирается о раму. Запах мокрых листьев быстро мешается с затхлым комнатным, и капли дождя насквозь пропитывают футболку. В городе мигают огни, ездят машины по мокрым дорогам, а у Чонгука от бессилия руки трясутся и к горлу ком подступает. Столько людей — и все чужие. Ощущение нежеланной свободы перекликается с удушающей тоской в груди. С каждым днём её копится всё больше.

Два сердца танцевали под дождём, заливаясь искристым смехом. И всего одна мысль у нас была на двоих: ты хотел, чтобы я был твоим, А я хотел, чтобы ты принадлежал мне.

У Юнги договора за сотню километров отсюда. Без него на расстоянии болезненно-страшно, одиноко и пусто ночами, и даже учёба не помогает забыться, ибо: «Поел ли ты? Выспался? Тепло ли одет?» Жить дальше без этого душевного тёплого беспокойства не получится — оно поселилось в сердце, как и Мин. Чонгук встречает по ощущениям тысячный рассвет без Юнги. На деле — двадцать третий. Некому отправить его спать. И каждое утро хриплый, тихий и усталый голос в телефоне: «Знаешь, мне кажется, что я могу потерять тебя в любой момент. Как перелётную птицу, которая улетит туда, где потеплее». Робкое «я боюсь» доносится из ладоней, закрывающих бледное лицо. Шепелявое «не неси ерунды» и «только расстояние сейчас спасает тебя от подзатыльника» звучит почти уверенно. У Юнги за окном тоже барабанит дождь и пасмурно. Несложно догадаться, что на его подоконнике, куда он раньше складывал всякий мелкий хлам, сейчас ромашки. Чонгуку его фанатичность с лёгкостью передаётся.

Такое чувство, будто у меня есть все время этого мира. И мне нужно что-то с ним делать. Я хотел сказать, что каждая минута, проведённая без тебя, равняется часу по ощущениям.

В девять утра Юнги непривычно растрёпанный. Он много улыбается и чаще смотрит в глаза, заставляя съёживаться под взглядом: чонгуковские всё ещё красные и опухшие, а настроения хватает не больше, чем на уткнуться и съёжиться в чьих-нибудь объятиях, а желательно не в чьих-нибудь, а в миновских. Чонгук выжат и окончательно добит сотней изнуряющих километров. Нет смысла в «я хочу к тебе» или «скучаю по твоим поцелуям» — это без того очевидно. Юнги копошится в ящике рабочего стола недолго. — Завтра утром, — у Юнги в руках все чонгуковы мечты, а на деле — билет из Тэгу в Пусан. И это безумие, потому что он руку к тёплому от долгих разговоров экрану прикладывает, молчит, ждёт и сияет. Чонгук всхлипывает и прикладывает руку к экрану в ответ, не в силах сказать хоть что-то.