Traitors

Мы встретились в начале поздней осени. Я не знал, почему вдруг подошел к невероятно грустному солдату, стоящему на страже какой-то чуши и предложил закурить. Он отозвался на это предложение с радостью и благодарностью. Я шел тогда налегке. Вроде бы только где-то на дне, в карманах новенького плаща, покоились сигареты и парочка ножей… Кажется. Солдат странно взглянул на блеснувшие не вовремя лезвия, отстранился – зачем вообще лез взглядом куда не надо? – и поинтересовался, не работаю ли я в концлагере. Ну и я сдуру кивнул, чего уж там… Он кивнул понимающе, затем уставился с прищуром на дым, что шел из труб. «Выход оттуда для них только один»,- повторил он фразу капо и рассмеялся так легко и просто, что я не мог не подхватить. Когда-то давно услышанная фраза более не смешила – пока ее не сказал этот любопытный незнакомец. Он, к слову, оказался не рядовым сержантом, а старшим лейтенантом. И стоял он не страже какой-то чуши, а просто потому что хотел. Позже он признавался, что дым напоминал ему о доме – до того, как заботливые прихожане не стали спрашивать, а почему вечерами мужчина смотрит на пепел сотлевших узников. Тогда я пошел домой налегке, пусть и поздно. Лишь металлические лезвия, глупо и небрежно кинутые в карман, звенели и пели, когда касались друг друга. Мы с лейтенантом выкурили все припасенные мною сигареты, совершенно не думая о здоровье, о завтрашнем или послезавтрашнем дне. Мы стояли и пускали, словно две одиночные трубы, дым, разговаривали, словно старые приятели и периодически смеялись, слыша какие-то видимые только нами образы. Имени его я так и не узнал, по правде говоря. Не до этого было. Мы рассказывали друг другу какие-то затертые до дыр новости, какие-то истории из лагеря или с линии фронта, изливали друг другу души и даже не заметили, как потихоньку забрезжил рассвет, а трубы и воздух заметно похолодали. На ботинках – как сейчас помню – появилась роса, которую нужно было сразу же стряхнуть, иначе она грозилась промочить ноги. Странно, но болезни боялись все одинаково. Хотя сейчас приоритеты поменялись – раньше хотелось хоть при смерти сражаться за любимую страну… Нет, предательских наклонностей ни у меня, ни у него не было. Но сейчас страна плавно уходила на второй план, долг и честь так вовсе растворились где-то. В эти годы активистов было мало, все спасали свою шкуру как могли. Мы были в числе тех, кого принято называть эгоистами. Мы по-прежнему блестяще выполняли свою работу, я и он, только теперь были осторожнее на поворотах, вдумчивее в словах и старались каждого запомнить в лицо. Эта схожесть нас, наверное, как-то расположила друг к другу. С той ночи это стало обыденностью – лейтенант ждал меня, мы курили час-другой сигареты, которые обязательно и строго по очереди мы носили друг для друга. Разговаривали о том, о сем. Темы всегда менялись, не было ни одной повторяющейся… Мы всегда скакали вперед, галопом по Европе, так сказать. К концу первого месяца не осталось никаких тайн, которые можно было бы скрыть друг от друга. Казалось, само то место – холодная железная труба и кирпичная стена непокрашенного дома – хранило отзвуки всех тех произнесенных слов. А однажды его попросту не было. У меня был трудный день, поставляли много нового материала – половина, правда, была плешивой и непригодной для работ и опытов. Уже на автомате я указывал офицерам, кого увести, а кого оставить. Сердце не дрогнуло и когда старушка, вопя что-то то ли на русском, то ли на польском, не знаю, вскидывала вверх руки, не желая расставаться со внуком, наверное. Ее забили до полусмерти перед тем, как отвести на «мойку». Не знаю как это произошло, но отвлекшиеся на рутинное, но от этого не менее для них забавное зрелище, пропустили этого самого юношу, сжимавшего в окровавленной руке бог знает откуда взявшийся у него ножик. Смешной, с мою руку, наверное. И я, дурак, отвлекся. Удар был слабым, неточным, быстрым. Я успел выставить руки вперед, так что коротенькое, но чертовски больно жалящее лезвие проткнуло ладонь. Паренька быстро оттащили, бормоча извинения. А я что? Я просто, как во сне, пошел к себе, приказав всех забить палками, как скот. Мне не было их жалко. Они это заслужили. И когда я, прикрываясь от дождя плащом, неторопливо шел домой, сосредоточившись на болящей руке, какими-то задворками сознания осознал, что лейтенанта нет. Тогда мне это ничего не сказало, не напугало. Я был зол, был ранен – впервые, наверное, в жизни. Я раздраженно сплюнул, неприлично выругавшись так, что проходящая мимо старушка охнула. Не было страшно мне и когда он не пришел на следующий день. И последующий. Я, помнится, был раздражен и, право, даже не задумывался, куда он мог деться. И зачем – что главное. Раздражение быстро перешло в ярость. Это губительно сказывалось на работе, я, признаться, до сих пор стыжусь своего поведения местами. Я ненавидел – и до сих пор ненавижу – детей, никогда не оставляю их на месте работы. Даже угнетенные войной и пленом они продолжают оставаться собой – маленькими и мерзкими почти что людьми. В тот день один из этих поганцев, черт знает как пробравшийся ко мне в лабораторию, попытался освободить лежащих там без движения материал. Не помню как, не помню когда, но увидел я уже перед собой в следующее мгновение совершенно белое, словно простыня, лицо этого мальчугана. Я выпустил его смешную тонкую шею из рук и почти сразу же пошел мыть руки… Никто не проверяет этих вшивых узников, а мне не хотелось заболеть каким-нибудь туберкулезом. Тело тут же убрали – когда я вновь зашел в лабораторию, все было так чисто и убрано, что появлялся повод сомневаться в реальности происходившего. Жаль, что находящиеся без сознания подопытные не могли доказать, что тот светловолосый и тонконогий мальчишка имел место быть. Вот когда-то тогда и остро проявила себя нехватка близкого друга. В глазах офицеров, капо, узников я должен был выглядеть уравновешенным, спокойным, безжалостным – я же доктор. Глупость, навязанная нам правлением и войной. Позже я часто смеялся и с себя, и с тех пытавшихся выслужиться перед комендантом офицеров. Я перестал делать различия между ними и узниками. Я, наверное, все же стал предателем. Когда мысль, идея – а за что воюем? – потерялась, где-то утонула, исчезла, сгорела, умерла, сотлела. Я долго повторял слух эти слова, они казались мне на вес золота, казалось, что только вокруг них моя жизнь и вертится. Я нервно попытался нашарить по привычке сигареты в кармане, а потом, вспомнив, что сегодня была очередь лейтенанта приносить курево, со злости пнул несчастный столик, взвизгнувший своими шурупами, как пес, и опрокинувшийся. Мне было все равно – единственное, что волновало меня в тот момент, так это желание оказаться где-нибудь подальше, где нет этой чертовой войны и нет рутины. Я залез по старой лестнице на крышу, с трудом отперев люк, и, нисколько не заботясь о том, как это выглядит, сел на краю и свесил вниз ноги. Помню, как встречный ветер приятно встрепывал волосы – не было больше нужды быть аккуратным и опрятным. Помню, как все мысли у меня вместе с этим потоком устремились куда-то вверх. Кто-то кричал внизу какую-то чушь, но мой единственный в тот момент друг хватал эти слова, и, играясь, кидал их в лицо, обратно. Я горько рассмеялся, болтая ногами. Возможности упасть меня не беспокоила. Я тогда сложил рупором руки, и, вобрав в легкие побольше воздуха, громогласно крикнул одно-единственное слово: «предатели!». Получилось хорошо. Громко. Жаль только, что никто не услышал. А так хотелось, чтобы слово долетело и до офицеров с капо, будь они прокляты, и до местных, и до всех немцев, русских, евреев, французов, англичан, американцев – а в первую очередь до их правительства! И до старшего лейтенанта. Чтобы оно обязательно шепнуло ему криком в ухо, что он предатель несчастный и чтобы пусть, если он еще жив, забирал обратно свои тайны – я буду их хранить до гроба, тут я буду непреклонен, только бы он забирал рассказы о бойцах и боях, пусть забирает свою псиную дружбу, кому он нужен! Я отклоняюсь назад, прикрываю забинтованной и опять кровоточащей рукой глаза – мне уже все равно, окрасятся ли веки в красный цвет – и улыбаюсь, глядя, как солнце отчаянно пробирается сквозь быстрый и мелкий дождь. Впервые за несколько дней становится легче, проще. Я еще не уверен, но это, кажется, называют тоской. Жгучей, дикой, кусающей, словно оса, тоской.