Пустой

Вспомнят нас — если вспомнят — но не Как обладателей яростных душ, а лишь Как полых людей Трухою набитых людей. © Томас Элиот. Полые люди

— Я никто, — вдруг говорит ему Уилл во время очередного ничем не примечательного разговора. Разговора, в котором от когнитивной психотерапии осталось лишь название. — Тебя сложно назвать никем, Уилл, — тут же парирует Ганнибал, наклоняясь вперед в своем кресле. Он говорит, казалось бы, безэмоционально, но в тоже время надеется, что Грэм безошибочно уловит страсть в его протесте, потому что почти физически больно, когда Уилл, единственный, кого Лектер считает достойным, так унижает себя. Уилл зажмуривается и в каком-то исступлении качает головой. Он привык, что его неправильно понимают, и все же каждый раз это выбивает из колеи. — Нет, ты не понимаешь, — он шумно выдыхает и открывает глаза, чтобы посмотреть прямо на Лектера. В его взгляде читается почти отчаянная надежда, что Ганнибал все же придет к правильному выводу. Разберется, что он пытается до него донести. — Я пуст. Полый внутри. Я ничто, лишь сосуд, способный принять в себя чувства и ощущения других людей. Мне несложно понять, что творится в их головах, но я ничего не нахожу в своей собственной. «Дорогой Уилл, — между тем думает Ганнибал, — ты все, а вовсе не ничто». — Ты ловишь преступников. Ты подбираешь бродячих собак и забираешь их домой. Ты спас Абигейл Хоббс — дважды. Ты можешь видеть опасные замыслы, но твои кошмары принадлежат лишь тебе самому, — он сомневается, осознает ли Уилл, что в кошмарах прячется его спасение. Они являются доказательством того, что его моральные принципы все так же несокрушимы. И здесь кроется главная разница между Уиллом и монстрами, чьи действия он примеряет на себя. — Ты не понимаешь, — снова возражает Уилл, на этот раз он выглядит почти смирившимся. Опускает взгляд и смотрит на ковер, словно признавая поражение. — Внутри себя я чувствую лишь пустоту. В своих разговорах они постоянно используют метафоры, никогда не выражаясь прямо. Ганнибалу и в голову бы не пришло, что Уилл может говорить столь буквально. * * * Звонок в дверь раздается в половине четвертого утра, и Ганнибал знает, кто это, задолго до того, как подходит к двери, чтобы открыть. Он поправляет свой черный шелковый халат и цепляет на лицо вежливую улыбку. — Уилл, — говорит он, приветствуя. — Проходи. — Мне очень жаль, что я побеспокоил вас в столь позднее время, — тут же извиняется Уилл, продолжая стоять на пороге. — Чушь, — отмахивается Лектер. — Как я уже говорил, ты можешь приходить в любое время, — он мягко, но настойчиво утягивает его за собой на кухню. — Могу я предложить тебе вина? — тут он останавливается и присматривается к Грэму, словно пытаясь прийти к каким-то выводам. — Или, возможно, лучше чай. Уилл кивает и закрывает глаза, взобравшись на один из табуретов. — Спасибо, — от Грэма несет дешевым виски, и этот запах столь силен, что раздражает обоняние Ганнибала, несмотря на расстояние между ними. Ганнибал включает чайник. Он отлично видит, насколько пьян Уилл, и мысленно прикидывает, что расстояние между их домами порядка пятидесяти миль. Неожиданно он чувствует нечто сродни беспокойству. — Я искренне надеюсь, что ты не был за рулем. Смех Уилла звучит слишком наигранно и резко: — Я не покидал Балтимор. И хотя Ганнибал внешне остается беспристрастным, его беспокойство становится лишь сильнее. Он упирается руками в столешницу и внимательно смотрит на чайник, повернувшись к Грэму спиной. Он думает. Уилл вышел из его офиса приблизительно семь часов назад, и, очевидно, направился не домой. — Где ты был? — То тут, то там, — невнятно бурчит Уилл. — В основном ходил, по барам. Хотел забыться. — И как? Получилось? — Ганнибал поворачивается к нему лицом и видит, что он запрокинул голову назад и невидяще уставился в потолок. Уилл мотает головой, продолжая смотреть вверх. — У тебя галлюцинации? Проходит пару секунд, прежде чем Грэм отвечает: — Не сейчас. И Ганнибал тут же цепляется за это. — Расскажи мне. — В моей голове нет ничего, что принадлежало бы только мне. Гаррету Хоббсу, Элдону Стамметсу, Эллиоту Баддишу и Тобиасу Баджу. Я отчетливо вижу Сорокопутского подражателя и Чесапикского потрошителя. Их жертвы принадлежат мне, а всё, что я представляю из себя, принадлежит им. И я не могу ничего с этим поделать. Ганнибал обходит кухонную стойку и останавливается напротив Уилла, настолько близко, что при желании может пересчитать его ресницы, и чтобы уловить нечто больше, чем запах виски. Это неприятный ему лосьон после бритья, пот, соленые орешки, которые наверняка подавали в одном из баров, и въевшийся запах страха. — Пожалуйста, — бормочет Уилл, снова закрыв глаза. — Я просто хочу хоть что-то для себя. Лектер берет его лицо в ладони и тут же чувствует, насколько лихорадочно горяча его кожа. И когда Ганнибал касается его губ своими, все мысли словно улетучиваются из головы. * * * В ту же ночь Ганнибал приглашает Уилла разделить с ним постель. Они двигаются в темноте, и Ганнибал пытается вытравить из головы Уилла кошмары. Он трахает его, слишком неспешно и чувственно, словно играя роль в любовной сцене, и то, что между ними происходит, выбивается из общего ритма их жизней. Уже после, удовлетворенный и липкий от пота и спермы, Ганнибал откидывается на спину, тяжело вздыхает. Он протягивает руку и кладет ее на грудь Уилла, прямо над его сердцем. Он чувствует под пальцами редкие волоски и сильнее прижимает ладонь к его коже. Его приятно касаться, и в тишине спальни Лектер пытается сконцентрироваться на звуке его дыхания. И тогда понимание буквально настигает. Уилл абсолютно неподвижен. Его грудь не понимается и не опускается в такт дыханию. Ужас сковывает горло, и через мгновение Ганнибал чувствует тошноту: словно что-то, кувыркнувшись в его желудке, рвануло по пищеводу вверх. Он не может дышать из-за охватившего его ужаса и остается безмолвным из-за страха. Когда он все-таки пытается что-то произнести, слова как будто растворяются во рту: — Уилл, — выдыхает. — Твое сердце. Сердце Уилла не бьется. — Я не умер, — отвечает ему Уилл, несомненно, считая свой тон обнадеживающим. — Нет, — соглашается Ганнибал. Несмотря на отсутствие жизненно важных признаков, таких как дыхание и биение сердца, Уилл, очевидно, жив. И он выглядит так же, как Лектер привык. Все столь же совершенный в глазах Ганнибала. И все-таки это анатомически за гранью возможного. Лектер садится на кровати и кладет обе ладони на живот Уилла, надавливая чуть сильнее, словно ставя эксперимент. Сердце Грэма по-прежнему не бьется, а легкие не пытаются захватить воздух, и Лектер никак не может нащупать его ребра. Тогда он обхватывает запястье Уилла и большим пальцем круговыми движениями поглаживает кожу, где должен быть пульс, но не может даже найти вену. И это противоестественно. — Но ты должен быть мертв, — наконец роняет Ганнибал. Уилл криво ухмыляется. — Я пытался сказать тебе. — Боюсь, что не понимаю. Уилл изворачивается и буквально выбирается из-под его рук. Он встает и долго шарит по полу в поисках своих джинсов. Когда он возвращается в постель, то вкладывает в ладонь Ганнибала нечто прохладное на ощупь. Это карманный нож, старинный, из темного дерева, инкрустированный перламутром, с выгравированными инициалами, которые точно не принадлежат Уиллу. — Это моего отца, — поясняет он, но Ганнибал все еще не понимает. Тогда Уилл вытаскивает лезвие, и оно еле заметно мерцает в предрассветном свете. Грэм снова ложится на спину и тянет нож к себе, пока острие не касается его груди. И, читая вопрос в глазах Ганнибала, лишь просит: — Пожалуйста. Лектер все еще не понимает, но словно потеряв способность возражать, режет с точностью и уверенностью хирурга. Разрез абсолютно чист, рука Ганнибала не дрожит, а лезвие не окрашивается кровью. И когда Ганнибал отодвигает кожу, то видит, кем является Уилл Грэм. Его кожа — это лишь оболочка, и под тонким слоем эпидермиса нет ничего. Ни мышц, ни жира, ни костей, ни органов. Там нет вообще ничего, кроме пустоты. Словно Уилл — это чехол, в который забыли вложить хоть что-то. Внутри него нет ничего, что могло бы объяснить, как он может существовать. Ничего, чем можно было бы объяснить его жизнь. — Видишь? — спрашивает Уилл и тут же повторяет. — Видишь? Не произнося ни слова, Ганнибал отпускает края раны, и та затягивается; не остаётся ни рубцов, ни шрамов. Наконец он смотрит Уиллу в лицо, чьи глаза блестят от непролитых слез. — Я пытался сказать тебе, — настойчиво повторяет тот, и его голос дрожит. Голос, которого быть не должно, потому что Ганнибал уверен, что голосовые связки у Грэма также отсутствуют. Это нечто, чему Лектер не может найти рационального объяснения. — Я хотел, чтобы ты понял. — Ш-ш-ш, — шепчет Ганнибал, касаясь целомудренным поцелуем лба Уилла. — Ш-ш-ш. * * * На следующее утро, после проведенного в тишине завтрака из яиц-крэмбл и орехового эспрессо, Уилл уезжает в Куантико, и Ганнибал впервые на своей памяти отменяет все приемы. Было бы несправедливо по отношению к пациентам, уверяет он себя, сидеть перед ними с отсутствующим видом, когда единственное, о чем он может думать — это Уилл. Он проводит весь день в своем кабинете. Он ищет в личной библиотеке, отбрасывая в сторону книги в твердом переплете, в которые не заглядывал со времен медицинской школы. Он ищет в Анатомии Грея, ищет хоть что-нибудь; даже не ответ, а ниточку, за которую можно потянуть в поисках ответа, чтобы объяснить то, что он видел. В конечном итоге Ганнибал заканчивает тем, что сидит за столом и гипнотизирует рисунок с Витрувианским человеком да Винчи, наконец придя к выводу, что биология не в силах объяснить анатомию Уилла, как и психология не в силах дать название тому, что он сам ощущает. Единственный вывод, к которому можно прийти — Уилл пуст. За закрытыми веками Уилл пытается рассмотреть себя, но даже то, что он находит, не является им. То, что он видит в себе — это лишь отражение монстров, которых он копирует, с которыми он дышит. И хотя Ганнибал мог бы нацепить на себя чужую человеческую шкуру, внутри он оставался бы самим собой, монстром, которым являлся сам по себе. А вот Уилл словно костюм для чудовищ. Подарком Уиллу были его кошмары, и Ганнибал бы хотел, чтобы эти кошмары оставались с Грэмом. И он готов ко всему, чтобы облегчить его страдания. Все, чего Уилл жаждет — это быть самим собой, и Ганнибал хочет дать ему это. Продолжая сидеть в резком утреннем свете, окруженный книгами, в которых никогда не сомневался до этого момента, подвергая сомнению саму реальность, Ганнибал решает дать Уиллу жизнь, которую тот сможет назвать своей. * * * Ганнибал листает свой каталог с контактной бизнес-информацией. Он еле слышно подпевает Реквиему Моцарта, разносящийся по комнате из колонок акустической системы, и пытается вспомнить сначала лицо, а потом и весь облик, глядя на очередное имя. Это не похоже на его стандартное убийство. Он не может просто выбрать рецепт, а потом в случайном порядке вытянуть карточку. Ему нет никакого дела до пола или расы, все, о чем он думает — это о качестве составляющих. В конце концов, он отбирает девятерых. Шесть мужчин и три женщины, все в районе от двадцати пяти до сорока, с различной этнической принадлежностью. Они отличаются и в склонностях, и в нраве, и по уровню интеллекта. Все они, к сожалению, довольно примитивны, но Ганнибал не собирается убивать совсем уж недостойных в общечеловеческом плане, а это лучшее, что он смог найти. Так что эти девять кажутся на первый взгляд неплохим выбором. Ганнибал даже не касается своей книги рецептов. * * * — Что-то изменилось, — замечает Уилл сразу, переступив порог. Ганнибал оглядывается на него, не прекращая своих дел на кухне. Он готовит ужин, сегодня это Кордон блю с настоящей телятиной. Текстура мяса странно ощущается под его ножом и его руками, и Лектер знает, что запах тоже будет отличаться. Уилл, конечно, не заметит, но Ганнибал будет знать. Но, в конце концов, вкус — это не слишком большая цена, которую Лектер готов заплатить. И, глядя на Уилла, он в очередной раз убеждается в этом. — Да? — спрашивает Ганнибал. — Чесапикский потрошитель, — поясняет Уилл, скидывая куртку с плеч и сбрасывая ее на спинку стула. Ганнибал откладывает нож в сторону и подбирает соответствующее ситуации выражение лица. — Как я понимаю, Джек обнаружил очередное тело? Уилл кивает и упирается взглядом в куски телятины, прошутто и сыр Грюйер. — Питер Джаред Фармер, двадцатидевятилетний флорист. Из его тела сделали пугало и выставили в витрине его же магазина. И хотя он уже знает ответ, Ганнибал спрашивает: — Что Потрошитель взял у жертвы на этот раз? — он вынужден задать этот вопрос, потому что именно это от него и ожидается, так что у Лектера нет выбора. — Скелет. — Это и правда отличается от его обычной схемы, — соглашается Ганнибал. Он выжидает пару секунд, прежде чем снова взять нож и возобновить готовку. Уилл качает головой. — Это совсем не то, к чему мы привыкли. Или не только это. Таков его замысел. Ганнибал ждет, зная, что Уилл продолжит без подсказок. И, конечно, Уилл делает вдох — Ганнибал до сих пор не знает, зачем Уилл берет на себя чужие отклонения — и продолжает: — Он все еще измывается над жертвами, но сейчас не это является его целью. Словно унижение — лишь уловка, чтобы отвлечь и увести по неверному следу, — он делает паузу, чтобы подобрать подходящее определение, — как предварительный проспект, чтобы скрыть правду за внешним антуражем. — И что у него за замысел? — Я не вижу, — признается Уилл. — Это как смотреть в зеркало. И я могу видеть только себя, а там ничего нет, — он вздыхает. — Я не могу видеть его замысел. Ганнибал улыбается: — Ты сможешь. Это обещание. * * * В течение следующих двух недель Ганнибал извлекает нужные составляющие из остальных восьми тел. Мышцы марафонца, кровь автора триллеров, мозг шахматиста, сердце кардиолога. С каждого понемногу в соответствии с тем, что они из себя представляют. Чувство юмора никогда не изменяет Ганнибалу, независимо от ситуации. Это как лоскутное одеяло, и Уилл будет сшит из частей, но, по крайней мере, это то, что Ганнибал может и готов ему дать. * * * — Как дело? — спрашивает Ганнибал, когда Уилл мучается бессонницей. Лектер проводит пальцами вдоль воображаемой линии позвоночника. — Потрошитель, — бормочет Уилл, и его голос заглушен подушкой. — Он вернулся, чтобы брать органы, но при этом действует совершенно иначе. — Ты можешь видеть его замысел? — Нет. Еще нет. * * * — У меня есть кое-что для тебя, — говорит Ганнибал и приглашает Уилла спуститься вместе с ним в подвал. Лектер предпочел бы сделать это в своей спальне, но все части тел хранятся внизу. Он отпирает дверь безо всяких церемоний, пропуская Грэма в единственное помещение в доме, которое тот еще не видел. — Что это? — спрашивает Уилл, замерев на пороге, словно парализованный видом серебряных крюков и цепей, свисающих с потолка. Ганнибал кладет ладонь на его поясницу и подталкивает к металлическому столу в центре подвала. Он подготовился заранее, и сейчас стол застелен брезентом. Махнув рукой, он говорит: — Ложись, пожалуйста. — Зачем? — в голосе Уилла недоверие, приправленное страхом, хоть он и пытается скрыть это. Даже сейчас он стремится быть сильнее и не поддаваться своим сомнениям. Вместо ответа Ганнибал берет его за руку и переплетает их пальцы вместе: — Я бы попросил тебя доверять мне. Уилл смотрит прямо на него и кивает: — Я доверяю, — уверенно говорит он, несмотря на то, что они оба знают, это не совсем правда. И все же Грэм не возражает, когда Ганнибал снимает с него очки и помогает забраться на стол. — Закрой глаза, — он тут же зажмуривается, и Лектер прижимается губами поочередно к его векам. После этого Ганнибал отходит в сторону, чтобы включить Бетховена. И хотя обычно он наслаждается тишиной, сейчас ему необходима эта поддержка в виде музыкального сопровождения. В конце концов, он дает Уиллу новую жизнь, и тот как никто иной заслуживает крещения, сколь бы странно это ни выглядело. Когда в подвале раздаются первые звуки сонаты, Лектер закатывает рукава рубашки и надевает фартук, неспешно и тщательно моет руки, и лишь после открывает широкий шкаф, в котором хранится скелет Питера Джареда Фармера. С него он и планирует начать. Ганнибал берет в руки скальпель и делает на груди Уилла разрез, а затем еще несколько. Сначала позвоночник, и Лектер методично и аккуратно выкладывает кости внутри Грэма: копчик, крестец и двадцать четыре позвонка. Скелет взрослого человека состоит из двухсот шести костей, и Ганнибал сохранил их все для Уилла. Он кладет каждую кость на то место, где она должна располагаться, и лишь после этого переходит к мягкой ткани. Его холодильник огромных размеров, и он полон мяса. Ганнибал действует очень осторожно, соединяя кости с помощью связок, выкладывая скелетные мышцы и прикрепляя их к подвижно соединенным звеньям скелета сухожилиями, собирая поверх сеть артерий и вен. Ганнибал работает медленно и методично, музыка становится все громче, а Уилл продолжает молчать, лишь вздрагивая время от времени от случайного прикосновения холодного скальпеля к коже. И он особенно красив сейчас в своем доверии. Несмотря на то, что в помещении нет окон, Ганнибал точно знает, что он непрерывно работает в течение нескольких часов, и на улице, наверняка, уже темно. Очередная мелодия заканчивается, Бетховен сменяется Бахом, а затем Вивальди. Руки Лектера покрыты кровью, как и его лицо, и фартук, а вокруг стоит удушающий трупный запах, и Лектер жадно вдыхает полной грудью. Он начинает работу над органами: кладет мозг, ранее принадлежавший шахматисту, в новый череп Уилла, постепенно укладывает двадцать семь футов кишечника, дает Грэму печень, почки, желудок и легкие. Затем желчный пузырь, лимфатические узлы, селезенку и пренебрегает аппендиксом. Лектер добавляет минимальное, но необходимое количество жира, а потом наполняет Уилла кровью. Холодильник постепенно пустеет, и сейчас в нем остается только сердце. Ганнибал аккуратно и нежно берет его в свои ладони и держит, ожидая, пока ткани чуть нагреются от его прикосновения. Он вдыхает, и сладкий запах крови щекочет ноздри, и Лектеру очень сложно сдержаться, чтобы не съесть, не укусить, даже не лизнуть его. Это сердце принадлежало последней, девятой жертве, и сейчас оно неподвижно лежит в груди Уилла. Ганнибал соединяет сердечно-сосудистую систему, а затем чуть сжимает и массирует сердце, пока оно не начинает биться. Наконец, когда все находится на своем месте, Ганнибал стягивает края раны на груди Уилла и прижимается ртом, испачканным в крови, к его губам. — Да будет Царствие твое, — шепчет он и вдыхает новую жизнь в легкие Уилла. * * * — Как ты себя чувствуешь? Уилл смотрит на него, улыбаясь: — Впервые в жизни, — говорит он, — я чувствую себя заполненным. * * * Позже, когда головокружение проходит и ясность мысли возвращается, Уилл спрашивает: — Откуда ты взял части тел? И Ганнибал безошибочно улавливает, что именно тот хотел сказать. В голосе отчетливо Уилла слышны страх и сомнение, неверие и боль. Пока лишь зарождающиеся, но Лектер видит, что эти чувства начинают охватывать его все с большей силой. — Дорогой мой Уилл, — бормочет, берет ладонь Уилла в свою и целует костяшки его пальцев. — Я думаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос. Грэм бледнеет, его новая кровь отливает от лица. — Кости Питера Джареда Фармера, мыщцы Томаса Адье, кровь Мелани Рихтер, мозг Анастасии Эрист и сердце Джона Кима. — Помимо прочих, — соглашается Лектер. Уилл прерывисто выдыхает, и его легкие послушно обрабатывают поступивший в них воздух. Ганнибал уже и забыл, кому они принадлежали до. — Так это ты. — Да, — Лектер улыбается. — Теперь ты видишь? Уилл выглядит так, будто его тошнит, он дергается назад, пытаясь вырваться, но силы словно покидают тело, и Ганнибалу не сложно удержать его на месте, лишь сильнее сжав пальцы на руке. — Ты мой замысел. Грэм выглядит так, словно его сейчас удар хватит, и это было бы слишком расточительно. Только не после того, как Лектер заполнил его. — Все это время это был ты. Ты убил их всех. Даже Мириам Ласс, и… — Уилл открывает рот — его бы точно вырвало, если бы желудок, взятый у су-шефа, не был пуст. — Ты же сам говорил, что Потрошитель ничем не выдает себя и выглядит настолько нормальным, что никто не заподозрит. Так неужели ты действительно удивлен, что оказался прав? Уилл беспомощно открывает и закрывает рот, не в силах выдавить из себя ни звука. — Ты говорил, что Потрошитель считает себя выше других, может, даже приравнивает себя к богу. Конечно, именно так ты и видел, — Ганнибал проводит указательным пальцем по щеке Уилла, другой рукой продолжая удерживать его за запястье. — Скажи мне, Уилл, что делает Бог? Уилл вздрагивает: — Он убивает. — Но не только. — Он создает. — По образу и подобию своему. Ты веришь, что я чудовище, но кто ты сам? Дорогой Уилл, ты памятник моему уродству. Как ты думаешь, что произойдет, если ты пойдешь против меня? — Ты убьешь меня. — Нет, хотя это было бы ожидаемо. Но я убиваю лишь бесполезных свиней, а ты нечто совершенно иное. Я бы разрезал тебя и не давал твоим ранам затянуться, чтобы Джек и весь остальной мир могли видеть тебя. Тогда любой бы понял, что ты значишь для меня, даже если ты сам отрицаешь это. — Я твой трофей. — Это слишком грубо, — издевательским тоном тянет Ганнибал. — Твое чувство прекрасного внезапно изменило тебе? Потому что раньше ты подбирал куда более меткие определения. — Тогда кем ты видишь меня? Я никогда не был хрупкой фарфоровой чашкой или мангустом, несмотря на то, что именно ты называл меня так. Так кто я для тебя, Ганнибал? Тысячи метафор буквально просятся быть высказанными, словно замирая на кончике языка, но Ганнибал не произносит ничего. Вместо этого он вдруг подается вперед и грубо целует Уилла, кусая его губы до крови. Это страсть за жестокостью Ганнибала, и на этот раз он не пытается скрыть ее нежностью и чувственностью, и после секундного сопротивления Уилл столь же отчаянно целует его. И какой бы ответ Уилл ни искал, он находит его, когда пробует собственную кровь на языке Лектера. — Теперь ты видишь? — шепчет тот, когда поцелуй прекращается, но они не отодвигаются друг от друга, так что дыхание Ганнибала оседает на губах Уилла. — Видишь? Тот кивает и прячет лицо на его плече. «Бог — это любовь», — думает Ганнибал. * * * Ганнибал наблюдает за Уиллом, пока тот спит. Грэм выглядит умиротворенным, не вертится на кровати и не потеет сверх нормы, не вскакивает от кошмаров и не начинает ходить во сне. Если ему и снится что-то, то это точно принадлежит только ему. Ганнибал заменил все кошмары Уилла одним, находящимся в реальности, заменил их собой. Это его замысел. Уилл больше не пуст.