Whole Wide World

      Ему двадцать пять, и он до сих пор не привел в дом невесту.       «Какой позор» — говорит Матушка. Ей не терпится понянчить Матвеевых внуков.       Все восемь братьев и сестер уже давно осчастливили родителей потомством. Кроме, разве что Ярославы, которая в шестнадцать лет сбежала из дома. И ладно бы по любви! Их мать, до дрожи, до боли в сердце обожающая детей, простила бы это. Но она просто исчезла. Он знал сестру только по рассказам родителей и старших братьев, и жалел, что не помнит её сам.       Ему двадцать пять, но он до сих пор не имеет сына, которого назвал бы в честь отца.       А когда ему обзаводиться семьей — война. Пять лет назад война широкими шагами приближалась к его дому. Наполеон был на подступах к Москве. И кто, если не он, смог бы? Кто бы защитил свою семью, свою страну, своего царя?       А кому он теперь нужен, изуродованный и одноногий — ни один отец не согласится сосватать девицу за калеку. Да еще и не самого зажиточного. Висит на шее матери и старших братьев, работать не может, грамоте не обучен — ему б утопиться, да мать за ним глаз да глаз: Младший сын, как никак. Младший любимый сын.       В апреле в город приехал балаганный цирк, слава о котором разнеслась по всей губернии. Достигла она и их села. Скоро праздник, а значит весь народ схлынет в город на гуляния, оставив здесь лишь немощных стариков и его — калеку. Всё равно ничего он не видит. Почти ничего. Иногда лишь тёмные силуэты, заслоняющие свет, который он ещё способен — нет, не видеть, ощущать на своем уродливом, обожжённом лице.       Матвей сидел на скамейке перед забором, греясь в лучах вечернего солнца. Сердобольные односельчане уже накидали ему мелочи, а ребятишки, галдящей толпой проносясь мимо, закидали калеку комьями земли. Но он лишь невидяще смотрел вниз — солнце слепило его больные выжженные глаза.       Пробегая второй круг почета вокруг села, ребята вновь задержались у Матвеева дома, чтобы снова забросать его землей и прочим мусором с земли.       — Савин-калека, догони! — Кричали они, осмелев. Матвей отмахивался палкой. Самые отчаянные начали игру «не попади под горячую руку», и многим она удавалась очень хорошо.       — Эй, пошли вон отсюдова! — ребятня, игнорируя замечание, со смехом закидала Матвея новой порцией влажной земли. Один из комьев попал ему в щёку, отчего его голова жалко мотнулась на шее.       — Я сказала: не трогать! — Матвей приподнял голову, кося более зрячим глазом. Ему не терпелось рассмотреть того, кто же осмелился заступиться за калеку.       — Эка невидаль — баба в штанах, ату её, ребята! — скомандовал старший. Дети развернулись, держа в руках метательное оружие.       — Пли, — послышался свист снарядов, а затем наступила тишина. Кто-то из детей охнул, кто-то разрыдался. Послышались первые нервные шепотки, перерастающие в крики, — Ведьма, ведьма! Ребята бросились в рассыпную. — Ведьма!       Матвей поднял голову, пытаясь вглядеться с женский силуэт. Не вышло — лишь тёмное пятно, отдалённо напоминавшее человека.       «Ведьма» стояла, скрестив на груди руки и победно глядя на разбегающуюся ребятню. Хоть Матвей этого и не видел, но одета она и впрямь была по-мужски: Подпоясанная рубаха, солдатские штаны, лапти. На бедре, заткнутая за ремень, красовалась шпага, которая волочась сзади по земле вычерчивала тонкий след.       — Вот и бегите, — удовлетворенно кивнула она, а потом села на лавку рядом с Матвеем.       — Что ты с ними сделала? — он повернулся к ней видящим глазом.       — Ну, здравствуй, ветеран, — произнесла она, рассматривая его с неприкрытым любопытством. — Я тебя искала.       — Что ты сделала с детьми, ведьма? — угрожающе начал он, поднимая трость. Пускай дети его обижали, но они по-своему любили его, иногда подкидывая булку хлеба или читая ему сказки. И ничего, что он все выучил наизусть уже давно, Матвей всё равно был им благодарен.       — Тебя защитила, — она забралась на скамейку с ногами. — Они же в тебя камнями бросались.       — Землей.       — И камнями, — возразила ведьма.       — Ну и что? Они же дети!       — А ты калека. Оттого, что ты называешь вещи своими именами — ты не оправдываешь их.       — Умная девчонка, — недовольно пробурчал Матвей, далекий от грамоты и философий.       Она прислонилась к забору, молча глядя перед собой. Матвей подумал, что зря он обидел её, ведь она желала ему добра. Он смягчился:       — Я — Матвей, сын Игорев. — представился он.       — Знаю. Я — Гера.       — Откуда пришла к нам, Гера?       — Я отовсюду, — гордо заявила она, поворачиваясь лицом к солнцу.       — А… Из этих. Циркачка? Зачем я тебе? Зачем тебе калека-ветеран? Хочешь показывать меня за плату на потеху? Так спасибо, мне и здесь этого хватает.       Гера ничего не ответила, она лишь молча мяла в пальцах листок мяты, сорванный с маленькой грядочки перед забором. Матвей чувствовал свежий запах разорванного листа.       — А дети правы… я же и вправду ведьма, — Матвей нисколечки не удивился — он это знал с самого начала. — И ты тоже.       — Я не ведьма. Я — калека. И если ты прогнала детей, чтобы поиздеваться самой — уходи, — он старательно нащупывал свою трость, но она все ускользала от него. — Уходи! — не найдя трости он замахнулся рукой.       И она ушла.       В следующий раз Гера появилась на праздник. Сначала он почувствовал свежий запах мяты, а потом солома рядом с ним смялась под чужим весом.       — Как у вас тихо — никого нет. Благодать, — произнесла она. Матвей не ответил, да и что толку болтать с блаженной. Хоть он и не мог четко видеть ее лица, но был уверен, что она все время улыбалась.       — Зачем ты приходишь?       — За тобой. Ты нам нужен. Твоя сестра тебя ищет.       — Которая из? — усмехнулся он. У него было четыре сестры и он был уверен, что ни одна ни за что в своей жизни не станет искать его.       — Старшая, Ярослава. Она знает, что с тобой произошло, но не может пока покинуть Пантеон. Я пришла за тобой по её просьбе. Она хочет помочь. Она может помочь.       — Помочь? Мне? — Матвей был раздосадован. — Она пришьет мне новую ногу? Или вставит мне новые глаза, которые смогут видеть?       — Лучше, — Гера ободряюще сжала его руку, но Матвей зло выдернул ладонь, отворачиваясь. — Намного лучше.       — Дура, — непонятно на что обиделся он.       Его характер значительно ухудшился после войны. Красивый и легкий на подъем он превратился в мрачного, угрюмого мужчину, любящего изредка заложить за воротник, когда удавалось раздобыть спрятанную старшими братьями брагу, едва лишь только потерял всё, что имел.       — Ты такой же, как она. У тебя точно такой же дурной характер.       — Тогда уходи, дурная баба! Ишь, взяла моду здесь шастать. Нет у меня сестры, не знаю я её, ушла она! — страшно закричал он, замахиваясь тростью.       — Отвратительное семейство, — услышал он перед тем, как словить удар в голову и отключиться.

***

      — Гера, зачем ты его ударила? Он и так не красавец, а теперь ещё и ушибленный!       — Иди лучше найди Марфу, кажется ему хуже.

***

      Когда он открыл глаза, то увидел всё именно так, как видел до войны: чётко и ясно. Матвей даже подумал, что не было этих последних лет, полных страдания, одиночества и боли.       — Проснулся, наконец-то, — облегченно выдохнули рядом. Матвей повернул голову — на печке лежала, подергивая ногой девчонка: кругленькая, широкоротая, веснушчатая. Её светлые волосы свисали почти до самого пола.       — Кто ты? — он приподнялся на локте. События последних двух дней постепенно возвращались в его голову.       — Ну, дожили, своих не узнавать! Сестра я твоя! — она спрыгнула на пол и подошла к Матвею. Её волосы волоклись за ней по полу. — Вот такого тебя помню — она сложила руки, будто держала в них младенца. — Ты был такой маленький. Такой беззащитный.       — Яро… Ярослава? — неуверенно, с трудом нашаривая в памяти имя, спросил Матвей.       — Да.       — Матушка хотела, чтобы ты вернулась.       — Я знаю. Я не могу уйти отсюда. Пока. Но потом я обязательно вернусь к ней и попрошу прощения. Я знаю, что виновата, но когда зовёт Гера — отказать ей невозможно! — Матвей глядел на ее довольное лицо и чувствовал, что роль Геры в жизни его сестры была минимальной. Да такую пальцем помани — мигом влезет в любое приключение.       — Когда Матушка придёт домой с праздника, она, наверное, подумает, что я свёл счёты с жизнью.       — Ничего не поделаешь. Когда придет время ты тоже сможешь к ней вернуться. Мы вместе вернёмся, — она широко улыбнулась, наморщив нос.       — А сейчас?       — Сейчас ты будешь учиться выращивать себе новую ногу, потому что никто не сделает этого за тебя, — Матвей повернул голову: на окне сидела Гера, та самая ведьма. — Я вернула тебе зрение, но потерянную ногу, увы, не смогу. А ты сможешь: лечить себя намного проще.       Матвей посмотрел на неё, и сейчас, прозрев, увидел не назойливую ведьму, которая напугала детей, а молодую женщину, хоть и без толстой девичьей косы, пусть и в мужской одежде, но оттого не менее красивую. Он внезапно понял, что смотрит на неё приоткрыв рот, пока она, суетясь, вытаскивала из печи горячий дымящийся горшок. Смотрит, как она, раскрасневшись, вылезает из погреба с крынкой молока, как отгоняет Ярославу от сливок.       — Закрой рот — ворона залетит, — со смехом бросила она ему, помогая подняться с лавки и пересесть к столу. А Матвей все так же продолжал смотреть на неё.       И впервые он почувствовал в себе любовь. Не к чему-то абстрактному, не должную любовь в Родине или семье, а добровольную любовь к другому человеку, вспыхнувшую от одной искры — бесконечной благодарности.