Mein Junge

Что стало решающим моментом?.. Я отвечу на этот вопрос так же точно, как в тот день увидел его маленькие ручки, лепящие какой-то невероятный замок из песка. Все колени были разодраны, но, знаете — это выглядело абсолютно логично. Словно он никогда не существовал без этих ссадин и синяков, как и многие другие дети его возраста… Не то, да? Что стало решающим моментом? Чёрные глаза с поволокой недоумения? Взлохмаченные, вороные волосы с запутавшейся в них мошкой? Грязные ногти, беловатыми пластинками окаймляющие пальчики? А, может, вовсе и не он сам? Я вдруг увидел его сквозь года — высоким и красивым, со вздувшимися венами на руках, с крепкими ногами и пылким дыханием. А потом увидел перед собой слегка напуганного ребенка. — Как тебя зовут? — Не скажу. — А если я хочу поиграть вместе с тобой? — Чонгук. Я сел рядом с ним в песок и аккуратно положил на верхушку замка камушек. Чонгук тут же остервенело сбил его. — Не хочешь играть со мной? — Ты мне не нравишься.

***

Мать выпускала его гулять каждый день с четырёх до пяти вечера за исключением поздней осени и зимы (тогда он гулял с трёх до четырёх). Чонгуку явно было мало этого времени, поэтому каждый божий день его тащили домой под дикие вопли и громкие, раздирающие душу шлепки по спине и попе. Я сам не замечал, как стискивал зубы и подальше отходил от окна, чтобы не слышать этого. Мой письменный стол и по сей день стоит возле того окна, и мне иногда даже приходилось прерывать работу, чтобы не слышать плача несчастного ребенка.

***

Мне было пятнадцать, когда Чонгук пошел в первый класс в новой форме и с красивым кожаным портфелем, полным тетрадок и разноцветных карандашей. Мы ходили в разные школы (в населенном пункте их и было всего-то две, какая жалость), и совпадало лишь время утреннего похода по аллее из лип. Он ходил по левому бордюру, всегда только по нему и всегда опаздывал. Я опаздывал вместе с ним. — Хочешь, я буду помогать с домашними заданиями? — Нет. Мне помогает мама. — Я слышал, она тебя ругала. — Это не по урокам. Дело не в прошедшем году, а новом окружении. Чонгук стал спокойнее, сдержанней в словах и движениях. Хотя странная характеристика для ребенка семи лет… Я хотел стряхнуть с его макушки липовый лист, но он вдруг вздрогнул и ускорил шаг.

***

Во втором классе его впервые избили. Уроки младшеклассников давно закончились, поэтому я очень удивился, увидев его впереди себя на аллее так поздно. Весь в ссадинах и в порванной рубашке. Чонгук пресёк все попытки расспросить, просто сделав вид, что внезапно оглох. Это было так по-детски.

***

Когда Чонгуку исполнилось девять, в моей жизни исполнился самый страшный кошмар — моя семья решила переехать в другой город. Я со всескорбением провожал смольную макушку взглядом по аллее из лип, пока в машину на ощупь летел чемодан. К слову сказать, за эти два года в школе Чонгук вытянулся, штаны стали ему немного коротковаты. Он был похож на маленького кузнечика — конечности еще не успели наполниться мышцами. Глаза беспокойно останавливались на случайных прохожих… Его пыльные, изодранные ботинки размеренно шагали всё дальше, заставляя моё сердце всё быстрее тревожно стучаться в сознание. «Он ребенок, Намджун». Чонгук отвлекся от камня под ногами, который усердно пинал, и оглянулся на несколько секунд. Но он был уже слишком далеко, чтобы хоть что-то можно было увидеть или понять. Вы спрашивали о решающем моменте?..

***

Желал ли я его, как мужчина желает женщину? Ему было всего девять, когда я последний раз видел его перед описанной впоследствии сценой. Мне — семнадцать. Может ли семнадцатилетний парень возгореть желанием к ребенку? К его изодранным коленям и худым рукам, испачканным в синие чернила? Если у вас не укладывается это в голове — успокойте себя, что — нет. «-Не хочешь играть со мной?» «-Ты мне не нравишься».

***

Я приехал сюда снова спустя целых восемь лет. Деревца, что были по уезде мне по колено, разрослись и закрывали своими кронами окна домов. Дети, которых мамашки нянчили на руках, шли в первый-второй класс. Появилась третья школа. Половину лип на аллее нещадно срубили, а под оставшимися сидели на многочисленных лавочках пожилые люди, потому что во дворах раскинулась обширная парковка для автомобилей. Мой дом остался прежним — его даже не реставрировали. И старое же окно, около которого… Я, кажется, еще с улицы вижу — стоит мой стол. Новые хозяева не заморачивались. Мой второй этаж тихо встретил меня запахом старого, подгнивающего дерева и собачьей шерсти. Я не стал заходить в квартиру, да и не имел особого желания. Поразило, что больше этого я хотел увидеть его. Он жил на первом этаже, как и до моего уезда. На окне (о, боже) всё те же ветхие, засаленные занавески. Кухня. Оттуда летом я настолько часто слышал крики и удары, что лишь воспоминание об этом пустило по коже прохладные мурашки. Сейчас окно всё так же было открыто. И оттуда всё так же доносились крики… Я едва успеваю выйти из подъезда, как дверь из его квартиры распахивается, и он вылетает, натягивая кое-как рукав разноцветной кофты. Чонгук кидает на меня заведомо презрительный взгляд и быстрым шагом пересекает двор, на очередном вопле из окна переходя на бег. — Сука! — орёт он басом чуть не на весь квартал, когда уже заходит за угол крайнего дома. Он стал именно таким. Именно таким, каким я десять лет назад на мгновение его представил. С глубоким голосом, вздутой от мышц грудью и крепкими ногами. От детской неказистости и черт кузнечика не осталось ни единого грамма. Мои ноги ослабли, словно, пройдя мимо меня, он забрал из них силу. Я опёрся плечом о рыхлый косяк и закрыл глаза. Решающий момент… Дело было не в образе, ведь я всё еще безумно желал его, как и много лет назад. Пока кузнечик-Чонгук нашептывал в ухо давно позабытые фразы, Чонгук-Аполлон играл мышцами в бедре и разжигал внутри моего живота горячее и безумное. И я знаю лишь то, что нереализованное однажды может выжечь всего тебя дотла.

***

Я уже собирался покидать город, как вдруг увидел его на вокзале. Чонгук стоял вместе с другими парнями и девушками примерно его возраста (моему мальчику уже семнадцать). Они громко смеялись и ругались матом, некоторые из них неумело курили. И только теперь я увидел… Мой Чонгук… Это была кучка проституток. В ярких одеждах, с подведёнными глазами и слабо очерченными карандашом губами, с взлохмаченными, выкрашенными в непонятные цвета волосами. Теперь я увидел. Его ресницы были накрашены, почему и выделялись эти мутные, жгучие глаза. Одна из девчушек подошла к Чонгуку, красиво улыбаясь и поднося к его губам красно-коричневый карандаш. Он морщится, и она наскоро ищет в сумочке другой — кажется, кораллового оттенка. Парни гогочут, и Чонгук вместе с ними, не давая девчонке как следует придать ему образ. Она так и не заканчивает — Чонгук шлёпает её по заднице и размазывает языком все труды. У меня внутри всё сжимается непонятной тревогой. Странной, но приятной тревогой. Тело само ищет выход из этой тревоги полулогичными действиями. Я наскоро иду внутрь вокзала и прячу чемодан в камеру хранения, отбрасывая необходимость сдать билет в кассу — поезд через полчаса. Когда я выпархиваю на улицу в тяжелом предвкушении — подростки всё еще на месте. По моему лицу скатывается пот, хотя на улице не жарко — я смазываю его ладонью. Почему так томно в голове? Подростки затихают, когда я подхожу к ним. Чонгук интересуется потенциальным клиентом меньше всех, но всё же одаривает меня оценочным взглядом. И внезапно я понимаю — он не помнит меня. Мне уже двадцать пять, и в его голове спустя восемь лет вряд ли что-то осталось от расплывчатой, детской памяти. Чонгук, оценив качество моего пальто, спустя некоторое время присоединяется к любопытному разглядыванию. Я заговариваю с некоторыми девочками и мальчиками, интересуясь именами и ценами. Зачем я это делаю?.. Чонгук разворачивается всем корпусом и складывает руки на груди, смотря прямо мне в глаза, но я не спешу посмотреть в ответ. В груди тяжело, голова распухает, я даже не знаю, что сказать сейчас ему… — Меня Чонгук зовут, — негромко отрывает он меня от общей толпы (нервничает из-за недостатка внимания). Я смотрю на его спутанные от смольной краски ресницы. А потом в глаза. И капитулирую, сразу же продавая первому встречному место и в Раю, и в Аду. — Сколько? — сдавленно спрашиваю я, не находя кислорода на большее. Он медлит и называет цену на десятку больше всех предыдущих. Я, не задумываясь, киваю ему. И все, конечно же, сразу понимают, что я шёл лишь за ним.

***

Впервые за одиннадцать лет беспросветного желания. Он прислоняется к стене в тёмном переулке и закрывает глаза, притягивая меня к себе за плечи. Впервые за одиннадцать лет я прикасаюсь к этим пухлым, с химическим привкусом губам. Внутри всё обмирает и рвётся… Я не задаюсь вопросом — сколько он этим занимается, кто был его первым или первой, зачем он пошёл в эту компанию… Я только медленно глажу его вздымающуюся от глубоких, рваных вдохов грудь и хочу, чтобы это никогда не закончилось, либо чтобы я умер в этот же момент. Он целует меня в подбородок, в шею, кусает за живот сквозь рубашку, и расстегивает штаны, становясь на колени. Пусть Бог прямо сейчас поразит меня молнией и кинет в кипящий котел, но я закрываю глаза и представляю моего другого Чонгука. С разодранными коленями и тонкими пальцами с грязными ногтями. Взъерошенного и в пыльных, старых ботинках мутно-коричневого цвета. Я представляю подвал в нашем доме и короткий заворот, где я однажды онанировал, воображая нечто подобное. И маленького Чонгука. Он берёт в рот глубже, чем может себе позволить, но это не спешит развеять мои грёзы. Я хватаю его за волосы — и они такие же, как и в детстве, когда однажды я всё-таки смахнул с его головы один из липовых цветов.

***

Призрачный отголосок бурного оргазма отдаётся в мозг грязноватым и влажно мягким воспоминанием. Поезд мерно тарахтит и покачивается, крутя в окне однообразную картинку бесконечных деревьев и иссиня-чёрного неба, усеянного белыми точками. Я не могу уснуть и глупо пялюсь в крепление верхней полки, скрипящей под весом какой-то дамы. Веки время от времени опускаются, и в сознании возникает сладкая дрёма, показывающая короткий, минутный фильм без музыкального сопровождения: сильное тело Чонгука подо мной на скрипящей кровати и мужские стоны в такт скрипу. А потом я просыпаюсь и опять пялюсь в дно полки.

***

На выходе из проулка он вдруг сказал: — Я, кажется, вспомнил тебя. Ты жил над нами когда-то давно, да? Я кивнул. — Извращенец, — оскалился он, сунув деньги глубоко в карман. — Я бы не пошёл с тобой, если бы вспомнил раньше. Я молча проводил его широкую спину взглядом и пошёл за чемоданом в камеру хранения. Из справочного бюро дама с гнусавым голосом орала на весь вокзал, что «Состав номер одиннадцать отходит с пятой платформы! Просьба всем…». На поезд я всё-таки успевал.