weakness.

— Тэхен, ты в порядке? — интересуется Джин, хлопнув рядом сидящего Тэхена по плечу. — Надеюсь, не прихватил заразу от Чонгука? Тэхен не знает, можно ли назвать его состояние «нормальным». Ясное дело, что в разгаре фансайна нужно вести себя максимально ярко, лучезарно, следить за кучей нервирующих фотографов вокруг и сладко лыбится фотовспышке, которая ослепляет глаза непонятно кому — айдолам, фанатам? По списку программы лишь натянутая улыбка, несколько запланированных приставаний к Хосоку, двузначных, тошнотворных, таких, о которых подумают совершенно неправильно, напишут совершенно неправильно и запомнят надолго, будут напоминать до конца жизни. А Тэхену ещё в глаза матери смотреть. Про глаза отца лучше промолчать. И всё ради того, чтобы отвлечь внимание фанатов от отсутствия самого важного гвоздя сегодняшенего «собрания». Но у Тэхена просто не получается вести себя как всегда, словно все окей, словно соседний стул с белой табличкой «Чонгук» не пустует. В голове не укладывается, о чём думали менеджеры? Серьезно, пока они отсиживают пятые точки перед кучкой фанатов в оживленном здании в центре Сеула, их Чонгук лежит в одиночестве в центральной больнице с температурой тридцать девять и никаких развлечений, кроме капельницы. И какого черта из Тэхена пытаются выдавить веселье? Он улыбнется только тогда, когда рядом усядется Чонгук, улыбнется в отличии от него самого искренне, разбавит кучку двуличности чем-то светлым и искренним. Без него не выходит. Не получается быть настоящим. — Может, сходишь к врачу? Будет совсем паршиво, если на следующем фансайне мы появимся впятером, — шепчет Джин на ухо, ехидно улыбаясь, словно вместо медицинской помощи предлагает испробовать шестьдесят девятую позу камасутры, на что толпа фанаток ожидаемо отзывается бурными возгласами. Но Тэхен не отвечает, лишь тяжело вдыхает воздух с легким оттенком джинового блядского одеколона и не отводит взгляда от стендовой фотографии с общей фотосессии, теребя в руках бумажку от чупа-чупса. До конца мероприятия остались считанные минуты. Возможно, Тэхену действительно нужно в больницу. Но совсем не за тем, о чем думает хен.

* * *

Драматично сморщив тонкие брови, сосредоточенно высунув кончик языка, Тэхен поворачивает круглую ручку и осторожно толкает дверь от себя, почти беззвучно проникая в палаточную комнату. Немую тишину в пределах бесцветных стен разбавляет невинное посапывание и тикающие стрелы на наручных часах. Они стучат громко, давят на нервы, предупреждают. Но Тэхена не остановить. Приемные часы закончились ровно сорок минут назад, но ему не нужен пропуск. Его лицо — проход куда угодно, когда угодно. Это его взятка, его документы, его путь к успеху. Но Тэхену на самом деле все равно каким способом проникать внутрь: не пропустят по-хорошему — залезет по пожарной лестнице. Комната освещается лишь уличными фонарями, он выискивает пошатывающийся столик, на который с особой расчетливостью ставит два набитых продуктами пакета. Морщит лицо от шуршания, оборачиваясь в сторону спящего Чонгука, но тому хоть бы метеорит — не проснется всё равно. Тэхен скидывает с себя бежевое весеннее пальто и поправляет запутавшиеся локоны волос, прежде чем подойти немного ближе и тихонько усесться на край кровати, прогибая под собой белоснежную перину. Чонгук на сцене и Чонгук в реальности — это действительно два разных человека. На каждом новом шоу группа выкладывается по полной программе, и порой даже не хватает сил элементарно дойти до машины — ноги адски болят и не слушаются, натертые неудобной декоративной обувью ступни ноют от новых лишних движений. Но, несмотря ни на что, парни шагают расправив плечи и улыбаются в камеру, задорно подмигивая фанатам со всей планеты. Чонгук на сцене — дерзкий и идеальный, с точными и резкими движениями, на которые Арми, на пару с Тэхеном, смотрят с широко раскрытым ртом. Но сейчас Чонгук настоящий. Никакой косметики, никакой излишней развязности, лишь идеально гладкая белоснежная кожа с небольшими опухшими синяками под уставшими глазами и горящая температура тела, ощутимая на расстоянии, кажется, трех метров. У Гука миллионные толпы фанаток и неисчисляемое количество личных фан-групп, но вот самому Тэхену Чонгук нравится именно таким, настоящим. Таким, каким, возможно, на экране его никогда не увидят. Тэхен опирается рукой о стоящую рядом низкую тумбочку, беззвучно наклоняется ко лбу младшего и, затаив дыхание, смахивает запутавшуюся шелковую челку, нежно измеряя температуру своими губами. Громче прерывистых выдохов младшего сейчас лишь сумасшедшее сердце Тэхена, которое вот-вот, и выпрыгнет из груди, разрываясь на миллионы крохотных осколков. Чонгук буквально пылает высокой температурой и Ким слегка хмурится, злится: в таком состоянии Гука просто нельзя оставлять одного, как это сделали медсестры. От него вообще ни в коем случае, даже на минуту, отходить нельзя. Никогда. Ну вот просто нельзя и все. Тэхена уже не в первый раз так сильно тянет быть рядом, протянуть руку помощи и подставить крепкое плечо, но до глупого Чонгука все никак не доходит, что это не чертов фансервис и не камерная показуха, а реальность, от которой вечность бегать не получится. «Джин-хен, у меня оказывается температура, но врачи сказали, что поправлюсь, если приму лечебные ванны и отдохну денек. А эту ночь я останусь в больнице. Не сообщай менеджерам, пожалуйста, не хочется проблем. Буду утром, добрых снов~» Левая рука впивается в наволочку, удерживая вес тела Тэхена над спящим Чонгуком. Временами Тэ ощущает себя огромным идиотом и самой забитой девственницей, что покрывается стаей мурашек едва ли Гук касается взглядом его стороны. Глупо, да, никто и не спорит. Особенно глупо то, как Тэхен вляпался в лужу голубизны, хотя жалеть и пытаться что-то изменить уже слишком и слишком поздно. Единственная радость в жизни Тэхена — их общий продвигающийся пейринг и требующие на камеру сопливых нежностей менеджеры, но актерское мастерство давно зашло в тупик, каждый раз невыносимо сдавливая глотку. Старший наклоняется чуть ниже и вдыхает желанный и родной запах, смешанный с ароматом вишневого шампуня и едкими больничными лекарствами, которыми круглый день пичкали его Чонгука. Тэхен почти впервые может так бесстыдно и жадно рассматривать нежное лицо, вглядываясь сквозь темноту в каждый его фрагмент, словно в последний раз. И когда фонарь на улице внезапно гаснет — в больнице официально объявлен отбой — Тэхен поддается жгучему соблазну и ласково касается полыхающих губ, пробуя долгожданное на собственный вкус. У Тэхена подкашиваются ватные ноги, нереально кружится голова и сжимается в узел живот. Поцелуй больше походил на родительский чмок, но старшему и этого хватило, чтобы взлететь на седьмое небо. Но, одумавшись, он, не торопясь, отстраняется от Чонгука и встает, шаркает к дальнему, набитому неизвестными лекарствами шкафчику, подсвечивая себе темную дорогу экраном телефона. Окончательно решив остаться на ночь на дальнем угловом кресле, Тэхен лениво потянулся вверх и почесал затылок, устанавливая будильник на девять утра. А потом, вместо того чтобы отправиться на поиски таблеток от жара, застыл на месте. — Ты что здесь делаешь? — настороженно хрипит Чонгук, нащупывая выключатель ночной лампы. Тэхен стоит вполоборота с рукой на деревянной ручке шкафчика и чувствует, как под футболкой образовывается холодный пот. Вроде бы ничего такого: подумаешь, без спроса пробрался в палату, ничего сверхъестественного. Но глаза все равно испуганно вылезают за пределы своих орбит, испуганно изучая лохматого Чонгука и просторную комнату. — Пришел навестить, а что ещё? — не задумываясь, отвечает Тэ и как ни в чем ни бывало шагает к набитым пакетам на столе, по дороге поднимая побитые апельсины. — И вообще, что за манера общения? Смотри, а я ведь даже фрукты купил. — Класс, можешь положить их на моей могиле, — почти из последних сил шепчет Чонгук, проверяет время на телефоне и обессилено падает на подушку, пряча глаза от тусклого света. Улыбка Тэхена мгновенно меняется на испуг и ужас; вытащив знакомые белые пакетики от температуры с верхней полки больничного шкафа, старший засыпает пахучий порошок в чашку с водой из купленной бутылки и тащит к пылающему Чонгуку, осторожно помогая тому приподняться и взять сосуд в дрожащие руки. — И как тебя одного оставлять? Тебе же велели контролировать свою температуру, а ты тут помираешь, — взволнованно сообщает Тэхен и привстает, собирается идти на вахту, но его тормозит крепкая рука Чонгука, оборачивая на себя. — Ты куда собрался? — За врачом естественно, — шипит Тэхен и злится на такого безответственного Чонгука. — Очень хочешь, чтобы мне снова проткнули руку и высосали последние нервы, — младший указывает на свежие следы уколов и хмурится. На Тэхена этот номер всегда действует, ведь прекрасно знает, как тот реагирует на длинные иглы. Вопит, как щеночек, на стены лезет, всей больницей держат его, чтобы просто кровь из пальца взять. Такого жалко обижать, особенно Тэхену, ведь щенок-то его. Его больной, беззащитный и хороший. — Ну что ты как ребенок? Ты себя вообще видел? — Я же выпил то, что ты мне дал, прекратите пичкать меня своими лекарствами. Эта фраза показалась совсем неубедительной, поэтому Тэхен театрально закатил глаза, громко фыркнул и снова направился к дверям, игнорируя. — Да ну нафиг, Тэхен, позовешь врача, и я не прощу тебе! Чонгук опирается рукой о край постели и смотрит внимательно и раздраженно, прежде чем убедиться в своем выигрыше и снова спокойно прилечь на кровать, довольно схватив в руки смартфон. В этот раз выходит намного убедительней и Тэхену ничего не остается, как обреченно поплестись к магазинным покупкам и вытащить среднюю пачку чипсов с крабами, пробурчав Чонгуку что-то про то, что если тот помрет — Тэхен скучать не собирается. И ведь стоило все же сходить к врачу. Создается такое впечатление, что хен здесь не Тэхен. Но что бы не произошло, и даже если Чонгук накачается до стадии ходячего качка с торчащими бицепсами, для Тэхена он всегда останется тем милым и застенчивым ребенком с далеких времен трейнинга, что по началу даже в глаза смотреть стеснялся. Когда-то. — Что там фансайн, кстати? — нарушает долгую тишину Чонгук, похрустывая зеленым яблоком. — Я помню, что должен был сесть рядом с Чимином. Как он без меня? Справился? На это Тэхен лишь еле слышно рычит и недовольно набивает рот хрустящим картофелем. — А как фе то, фто с другой фтороны фидел я? — Тэхен, кажется, кто-то идет. — Чего? За дурака меня держишь? — полностью прожевав, возмущается старший, и пуляет в Чонгука тот самый побитый апельсин, но, когда действительно до ушей доносятся чужие шаги, Тэхен пулей летит в сторону шкафа в конце комнаты, с грохотом теснясь среди чемоданов и теплого пальто. — Извините, Ким Тэхен уже ушел? — высоким знакомым голоском интересуется девушка с вахты, не рискуя ступить вглубь больше чем на шаг. Тэхен в полусогнутом состоянии почти не дышит, представляя, как такая звезда как он рискует проехаться по своему авторитету, тем более, если у девушки окажется фотоаппарат… — Он ведь… — тянет Чонгук, делая паузу, — ушел примерно минут десять назад.

* * *

— Двигайся, — бубнит Тэхен, пихая младшего в сторону. — Двигайся, говорю! — Тэхен, я тебя сейчас из палаты нафиг выгоню. Корейским языком же объяснил — не пущу, заразишься ты, дубина. — Это в сто раз лучше, чем сломать себе шею на этом каменном кресле, двигайся, блин. Чонгук ворчит что-то нечленораздельное, а потом громко сплевывает, уступая рядом с собой место. Всю ночь пищит, зараза. То ему слишком холодно и он просит у Чонгука его любимую теплую толстовку, то ему твердо и он просит одну из кучи подушек, нарушая его личную идиллию, а теперь он вообще спать на кресле отказывается, мол, на кирпичах лежать было бы комфортабельней. Чонгук готов праздновать, когда Тэхен наконец замолкает и почти мурча залазит под широкое одеяло, удобно устраиваясь на максимальном расстоянии от Чонгука. — Как ты тут спишь? Холодрыга невыносимая! — Слушай, — рыкает Чон, — ты когда-нибудь уснешь или нет? И вообще, если неудобно — вернуться в общежитие можно в любое время. Старший поджимает нижнюю губу и поворачивается затылком, слабо пиная того по лодыжке. Неблагодарные дети. К ним, как на край света, несешься, обходишь опасные препятствия в виде охранников с рациями и дежурных медсестер, а он, телепень, даже краюшек постели не освобождает после часовых ползаний на коленях. И Чонгук внезапно обнимает его со спины. Тэхен согревается моментально, так как младший греет, словно самая настоящая батарея, но Кима вместо успокоения бьет в невыносимую дрожь, ногти до боли впиваются в кожу на правой ноге. — Ты что делаешь, — неловко ерзает Тэхен, пытаясь скинуть с себя крепкую руку. Ну конечно, достал абонемент на посещение спортзала и теперь выпендривается, как же без этого. — Грею, — как ни в чем не бывало хмыкает Чон и утыкается лицом в затылок, прикасаясь огненными губами к дрожащей, худой шее. — Хватит уже трястись, словно тебя холодильник обнимает. — Зачем? Чонгук выискивает тощую ладонь старшего и тепло переплетает их пальцы, так и не ответив. Тэхен предпочитает рассуждать о высокой температуре как о захватчике чонгукового мозга, и надеяться, что наутро ситуация вспомнится как забавная потеха и не более. Поэтому Ким на самом деле прикрывает уставшие слезящиеся глаза и засыпает с легкой улыбкой на лице, до самого утра не выпуская чужие ладони из своих.

* * *

— Тэхен! Ты же обещал, что не заболеешь! — ругается Джин над больничной койкой Кима, недовольно скрестив руки на груди и раздраженно выгнув брови «домиком». — Ну и что мне теперь менеджеру сказать? Мне ведь пришлось соврать, что тебе срочно нужно домой, оболтус! Тэ еле продирает глаза и щурится от колкого дневного солнца из окна; изо рта торчит длинный градусник, показывающий намного больше, чем было у Чонгука, а на голове красуется влажное полотенце, что недавно притащила милая медсестра. «Жизнерадостное» личико Сокджина так и высказывает Тэхену какой он оболтус и идиот, и что больше даже в больницу одному съездить не доверит. А хитрая ухмылка полностью здорового Чонгука за его спиной говорит совершенно обратное. Что-то двузначное, с каплей лукавства, закрепленной хитрожопой ухмылкой. — Не волнуйся, хен, я прослежу, чтобы Тэхен выздоровел до завтрашнего дня.